Базар на ступеньках мэрии

Гутов Анатолий Федорович

Всякий раз, когда мне случается проходить мимо здания мэ-рии, я с трудом сдерживаю улыбку. Перед глазами так и стоит картина из далеких лет моего детства, когда на ступеньках горисполкома велась оживленная торговля: здание примыкало к центральной рыночной площади, и лучшее место для продажи товара трудно было придумать. Высокое крыльцо облюбовали китайцы. Десятки худеньких фигурок продавали игрушки. В их руках прыгали разноцветные шарики, пестрели фонарики и веера, кувыркались деревянные гимнасты, двигались фанерные медведи. Все это богатство полыхало яркими красками и притягивало взгляды ребятни словно магнитом. Мы глядели на это разнообразие до ряби в глазах и нередко покупали что-то для себя, благо стоило это все копейки. До сих пор удивляюсь, почему тогдашнее начальство мирилось с торговлей под своими окнами и вечной толчеей у входа...

Еще одна достопримечательность рыночной площади, отчетливо врезавшаяся в память, — музыкант, сидевший под одним из столбов с шапочкой для подаяния. Музыкант был слепой. Он наигрывал на баяне в основном жалостливые, выбивавшие из народа слезу мелодии. Но как! Даже я, пацан, понимал, что играл баянист необыкновенно. Возле него толпились люди, изредка кидающие к его ногам монеты. На всю жизнь запомнил имя музыканта — звали виртуоза Иван Маланин. Да! Да! Хотите верьте, хотите — нет, а только начинал свою карьеру блистательный и знаменитейший человек-оркестр уличным музыкантом на центральном рынке!

Еще одна подробность, о которой забыли даже старожилы: в правой части здания Дома Ленина располагался магазин. Был он светлый, праздничный, с огромными окнами, хотя и небольшой по площади. И продавали в нем в числе всего прочего необыкновенно вкусные сайки. Больше таких я никогда и нигде не ел. Годы спустя я даже обращался в управление хлебопекарен: поройтесь в архивах, найдите забытые рецепты! Вам же будет выгодно! Но, увы, ко мне не прислушались. А зря! Были бы сейчас в Новосибирске фирменные сайки, которые могли бы стать маркой города.

Через дорогу от Дома Ленина, возле здания старого торгового корпуса, был самый необыкновенный тротуар. Стеклянный. Да, не удивляйтесь! Этот чудесный тротуар должны помнить не только старики, но и люди среднего возраста — не так уж давно его уничтожили. Толстые, литого голубоватого стекла плитки был вмонтированы в чугунные решетки, по которым и ходили прохожие. В то время, когда корпус строили, электричество было еще штукой экзотической, и вот, чтобы обеспечить свет в подземных складских помещениях, строители и придумали остроумное решение — стеклянный потолок.

Впервые я приехал в город шестилетним мальчишкой в 1928 году, чтобы погостить у тетки — доброй, но пьющей женщины. Нередко она пила какую-то мерзкую вонючую жидкость зеленого цвета под названием денатурат, от одного запаха которой с души воротило. Удивительно, что, выпив эту гадость, тетка не теряла ума, а умудрялась вести хозяйство, держать всякую живность и даже торговать молоком от своей коровы. Тетка меня никогда не обижала и даже баловала. Один раз мы поехали кататься в легковом автомобиле с открытым верхом! На нас с завистью глядели прохожие, а мы важничали, словно какие-нибудь господа. На этом самом автомобиле мы проехали мимо городской Тюрьмы — маленького домика красного кирпича (он существует до сих пор, примыкая к речному училищу). Из зарешеченных окон на нас глядели темные лица заключенных. Мороз по коже! Стра-а-ашно! Еще врезалось в память: почему-то изломанные, исковерканные ворота. Так странно — тюрьма, а ворота сломаны...

Много лет я приезжал в Новосибирск погостить, а потом наша семья и вовсе перебралась сюда. Предоставленные самим себе, мы целыми днями носились по городу. Но самым любимым местом была, конечно, водная станция «Динамо». Располагалась она у самого начала улицы Большевистской и была огорожена железным забором. Билет сюда стоил сущие копейки, и на ней всегда было полно народу. Далеко в реку уходили деревянные мостки-ограждения, за которые запрещалось заплывать — полагалось купаться внутри. Но многие смельчаки предпочитали плавать на воле, бравируя своей удалью. Наплескавшись до изнеможения, мы бросались на чистые деревянные мостки и замирали в блаженстве. Какое удовольствие — уткнувшись носом в щели между отполированными водой досками, смотреть, как играет под тобой речная волна, как бегут по ней солнечные блики, как меняют свой цвет серебристые гребни. А еще запрокинешь руки за голову и смотришь в высокое небо: волны бьют в стойки мостков, плещется в ритме волна, и ты словно плывешь вместе с ней в далекие края. Замечтаешься так, пока тебя не выведет из сладкой грезы голос товарища: «Аида с вышки прыгать!»

Вышки были с отметками в 10 и даже 20 метров. И не было тогда мальчишки, кто бы не умел прыгать. Мы знали всякие фигуры и сигали в воду то солдатиком, то рыбкой, то кувыркаясь на лету. Были среди нас и настоящие мастера, которые вытворяли в полете всякие сальто-мортале. На них мы взирали с почтением и обожанием. И, право, их мастерство стоило уважения! И как мне жаль, что сегодняшняя молодежь лишена такого удовольствия. Стоим на великой реке, а прыгнуть в воду, испытать себя, пережить острое чувство опасности и радости ее преодоления — негде!

Бегали мы на станцию мимо собора Александра Невского. Тогда в нем еще шли службы, и он был огорожен красивой металлической оградой. А со стороны Красного проспекта перед храмом стояли три высоких надгробия. Запомнил надпись на одном: «Здесь лежит Тихомиров». Позже узнал, что Тихомиров был инженером, строил железнодорожный мост, давший жизнь городу. Потом его могилу сравняли с землей...

В 1934 году пустили трамвай. Первая его веточка была малюсенькая — от оперного театра к фабрике им. ЦК швейников (нынче она называется «Синар»). Линия была одноколейная, и вагон имел две кабины — впереди и сзади. Закончив маршрут, вагоновожатая переходила в другой конец вагона и отправлялась в обратный путь. Я частенько катался на трамвае и, конечно, без билета, полагая, что вожатая, наша бывшая деревенская женщина по фамилии Ковязина, в случае чего вступится за меня.

Еще одна примета тех лет — золотари. Существовала огромная команда возчиков этого «добра». Город-то был не благоустроен, и если регулярно не чистить уличные уборные, то пойдут всякие эпидемии. И вот иногда собирается команда в 15—20 подвод и тихохонько, чтобы не расплескать содержимое бочек, тянется цугом по улице. Вонь, извините за выражение, стоит нестерпимая, прохожие зажимают носы, прячутся в магазины, в подворотни, ребятня забегает в дома, а те едут себе спокойненько, держат в грязных лапищах булки и знай себе жуют!

Содержимое бочек выливалось в Октябрьском районе, сразу за кладбищем, на гигантском пустыре возле теперешнего сельхозинститута. И я вспоминаю, что когда мы проезжали мимо него, старались побыстрее миновать это место — «ароматы» стояли нестерпимые!

В 1937 году в городе появился новый секретарь обкома по фамилии Борков. О нем сразу заговорили как о «хорошем» секретаре. Народу нравилось, что он постоянно ходил по магазинам, занимал очередь и как все записывал на своей ладони номер химическим карандашом. Очереди были многочасовые! После визитов в магазины Борков вызывал своих подчиненных и распекал их, «давал жару», как говорили в народе. И хоть не удалось ему ликвидировать очереди и справиться со снабжением товаров, его очень любили...