Безбожная улица и Китай-город

Сушков Иван Яковлевич

Мы, Сушковы, — потомственные кузнецы. И отец мой, и дед, и прадед, и прапрадед — все отличные кузнецы и... знатные пьяницы. Да разве ж бывает на Руси, чтобы кузнец — да не пьяница? Никак это невозможно! Телегу привезут починить, коня подковать — чем рассчитываются? Правильно — самогоном. Потому что с деньгами на деревне испокон веку трудно было, платили натурой. Ну кто ж понесет дюжему мужику десяток яичек или кусочек масла? Ясно — несут самогон. Ну а самогон, он опохмелки назавтра требует... И пошло-поехало... Все мои предки были буйные во хмелю. Как напьются, обязательное правило — хвататься за вилы либо за топор, и ну жену по всей деревне гонять!

Отец мой был точь-в-точь как все Сушковы. И когда я мальцом заболел малярией, то и лечил он меня по-своему: как только начинало меня трясти в ознобе, брал два порошка хины, высыпал в граненый стакан с водкой и заставлял выпить! После этого я, укутанный в тулуп, согревался и засыпал. Лет восемь подряд с наступлением тепла трепала меня эта лихоманка, и все эти годы батя пользовал меня «народным средством» до тех пор, пока болезнь сама не отпустила. И как я не спился с младых ногтей и как вообще пьяницей не стал — не знаю, сам удивляюсь. Видно, с генами неувязочка вышла...

В тридцатых, в годы первых пятилеток и индустриализации, много писалось и говорилось о великих стройках. Звучали призывы стать участниками этих великих свершений. Звали и крестьян. Отец исполнился энтузиазма, погрузил на лошадь скарб, усадил в телегу меня, маму и бабушку и рванул в Новосибирск строить второй железнодорожный мост через Обь. Отправились не одни. Вместе с нами двигалось еще шесть—семь подвод из нашей деревни — все ехали в город за счастьем. Путь нам предстоял неблизкий из-под Камня-на-Оби — 240 верст!

Но вот, кажется, приехали. С возвышенного места (где-то тут теперь стоит магазин «Океан») наблюдаем раскинувшуюся панораму. Боже мой! Я никогда не видал столько людей! А город? Города-то и нет! Есть только гигантские многочисленные котлованы с вывороченной наружу глиной, огромные траншеи и тысячи, тысячи копошащихся людей. Лопаты, кирки, носилки, топоры, пилы, черные от пота рубахи, голые спины... И обозы, обозы, обозы! Они везут лес, кирпич, другие строительные материалы. Я, помню, даже спросил: «Для чего столько подвод? Что это за стройплощадка?» Мне ответили: «Сибкомбайн! И строят его пять тысяч человек!»

Вот это размах! Вот это сила! Голова кругом!..

Едем дальше. И вновь видим стройку — возводят первые этажи зданий на улицах Станиславского и Пархоменко. Здесь — начало будущего соцгорода, призванного символизировать торжество победившего социализма.

Лошадка везет дальше, а я глазею по сторонам, навсегда оставляя в памяти увиденное... Свернули на Тульскую. Улица нанизала на себя три деревни: Вертково, Ересную и Бугры — интересно! Чуть дальше она запружена подводами. Сколько добра на телегах и возах! Везут сено, зерно, птицу, свиней, овечек, коров. И куда они направляются? Оказалось — это бесконечная, до самой Оби очередь на переправу, на паром под названием «Орлик». Пароходик тянул баржу, на которой умещалось несколько подвод. Пока-то он съездит на другой берег, пока разгрузится да загрузится вновь, пока вернется! Вот очередь и стоит целый день. А куда все это богатство? На базар!

Наша лошадка неспешно везет дальше. Вот стоит огромная, в четыре этажа деревянная мельница Вертковская. Находилась она аккурат на том месте, где стоит сейчас издательство «Советская Сибирь». А рядом — большущий пруд. В нем плещутся гуси и утки. Приволье им тут! Переехали речку Тулу и направились в сторону площади Ефремова. Но ни площади, ни улицы Мира не было еще и в помине. Было поле —-целинное. И носились по нему зайцы!

Свернули в сторону несуществующего оловозавода и спустились вниз, к деревне Малое Кривощеково.

И тут опять взору нашему открылась еще одна завораживающая картина — стройка железнодорожного моста, еще одна грандиозная панорама. Приехали!.. Отец пошел в контору, определился, огляделся, продал лошадь и несколько дней спустя купил избушку. А уже после, когда обжились на новом месте, построил дом на перекрестке трех улиц — Левобережной, Кооперативной и Безбожной. Названия улиц в поселке были под стать времени — Пионерская, Комсомольская, Союзная, Кооперативная, Безбожная, Ворошиловская, Юный Ленинец, Ильича, Искра. Часть из них была позднее уничтожена при строительстве водозабора.

Итак, мы — жители Заобского района Новосибирска. Позже, кажется, в 1934 году, после убийства Кирова, району было присвоено его имя. Мост, который строил отец, назывался имени КИМа — Коммунистического интернационала молодежи, в народе его называли просто Комсомольский мост.

Мы, Сушковы, всегда были люты на работу. Отец скоро стал ударником, стахановцем. Приходил домой усталый, в белой от соленого пота гимнастерке. Но и зарабатывал огромные, просто немыслимые для вчерашнего крестьянина деньги — 400 рублей! Чтобы вам было понятно, как это много, скажу только, что цена за корову колебалась от 300 до 400 рублей, а хромовые сапоги стоили всего тридцатку. Были бы мы, наверное, богачами, если бы не строительство дома и если бы отец не спускал много денег на водку...

Каждый день, чтобы батя не отвлекался от дела, не терял время на походы в столовую, я носил ему обед прямо на леса. До чего же интересно было там! Страшно и весело!

В отцовском звене — три человека. Один — горновой. Он разогревает горн, качая ногой воздух в меха, раскаляет докрасна заклепку и подает ее, пышащую огнем, отцу. Он — клепальщик, вставляет заклепку в отверстие, ему помогает молотобоец, который кувалдой бьет по ней, а потом отец молотком-ручником формирует у нее головку, пришивает навечно к железной конструкции.

На восьмидесятиметровой ферме трудится десятка три таких звеньев. Сущий ад! Везде огонь, везде искры, бьют молотки, грохочет железо, сыплются удары, и речная гладь далеко по воде разносит этот лязг и грохот. Бывает, что кто-то срывается вниз и падает в воду — страховки-то никакой! Первое кладбище в нашей округе образовали мостостроители...

Две тысячи человек, почти все приезжие, строили этот мост и сдали его в рекордные сроки — всего за два года. Первую железнодорожную нитку по нему проложили в 31-м, а вторую, встречную, в 36-м. Но к тому времени появилась уже кое-какая механизация, отец стал работать с пневмомолот-ком, обходился без ударника.

Будете ехать мимо — посмотрите на этот мост. В нем — семь пролетов. Семь ферм. Пять средних — покороче, они всего по 80 метров длиной. Две крайние — по 120. Малые фермы просто накатывали по лесам на мостовые опоры, а большую везли по реке. Вот это было зрелище! Сначала крепко стянули стальными тросами четыре баржи, на них выстроили высокие, до уровня мостовых опор леса, поместили на них ферму, и пять буксиров, во главе с флагманским пароходом «Красный Хохряков», должны были тянуть эту махину по воде. Казалось, весь город собрался на берег. Да что там город, из деревень люди приезжали, чтобы полюбоваться этой картиной. Газеты писали, что это первый случай в мировой практике, когда такую махину буксируют по реке.

Загудели, задымили пароходы, заработали лопасти, натянулись тросы, и баржи натужно стронулись под тясячеголосый вздох толпы... Орали в рупоры капитаны, неслись по воде крепкие словечки. Четверо суток тянули пароходы неповоротливый груз вверх по воде до излучины, а потом, всего за одни сутки, спустились вниз, выставили ферму в проектное положение, и она встала на опоры. Мост приобрел законченный вид.

Обь всегда была рекой работящей. Но в те годы, когда строился мост, ей пришлось поработать особенно много. Одна за другой шли баржи с камнем. Их вываливали на берег, и за дело принимались каменотесы — обрабатывали их, превращали бесформенные глыбы в правильные прямоугольники. Эти гигантские «кирпичи» снова грузили на малые баржи и подвозили к будущей опоре, где каменщики укладывали их на постоянное место.

А еще Обь несла на своей спине лес. Его сплавляли не только плотами, но и огромными матами. Обычный плот — метров 70—100. А маты тянутся метров на 700, а то и на километр. На них выстроена избушка для сплавщиков, которые доставляли лес на левый берег. Здесь уже к делу приступали выкатчики. Обычно это были кривощековские мужики, которые зашибали на выкатке огромную деньгу. Скажем, семья Кривошапкиных, имевшая шесть лошадей, зарабатывала до 3000 рублей. Рассчитывался с работягами десятник. Выполнил работу — получай деньги сразу. Не то что сейчас! Бревна эти шли на строительство поселка и моста.

Малое Кривощеково, возникшее давным-давно, поместилось по одну сторону железной дороги, ведущей к мосту. Жили здесь чалдоны — серьезные люди, строгие, настоящие сибиряки. Когда-то давно обосновались они в этих краях, осели, пустили корни. А как начали строить мост, приехали мостовики-специалисты из Саратова, где они только что кончили возведение моста через Волгу.

Саратовцы стали жить по другую сторону железнодорожной ветки. И поселок стали называть Саратово. Куда идешь? В Саратово! Откуда пришел? Из Саратова! Саратовцы были народ жизнерадостный, веселый, у них часто наяривали гармошки, бренчали балалайки. Здесь чаще пели.

Между чалдонами и саратовцами была вражда. Все началось, конечно, с молодых парней. Если в субботу чалдоны первыми приходили на танцплощадку, так и знай, что саратовцев на танцы не пустят. А если те полезут, будет драка. Если раньше приходят саратовцы, то за ножи хватаются уже чалдоны.

На этом пестрая география нашего небольшого поселения не заканчивается: был еще и Китай-город. Находился он в устье реки Тулы. Обитали здесь китайцы, которые возделывали овощные плантации на пойменных плодородных землях. Они гнули спины от зари до зари, причем работали в поле в основном мужчины. Но и урожаи у них были — что-то потрясающее! А жили китайцы в вырытых на склоне Оби землянках. Беднотища! Грязища! Еще китайцы были большие мастера стряпать пирожки, которыми торговали вразнос на улицах. Но будто бы в этих пирожках стали находить детские пальчики с ноготками, и еще будто бы дети стали теряться... Вот потому, говорят, их и выдворили всех до единого из Новосибирска — то ли перед войной, то ли после войны... «Сибкомбайн» рос как на дрожжах. Вместе с ним поднимался и соцгород с его красивыми благоустроенными домами. В них жили главные специалисты будущего промышленного гиганта. Трудился в то время там интереснейший человек по фамилии Мощицкий. Он работал главным инженером. В прошлом он был капиталистом, владел каким-то заводом в Омске, но добровольно передал свое имущество советской власти и стал добросовестно и честно работать на нее. Он и другу своему, некоему Лоппе, написал в Запорожье: «Если не хочешь кормить своей кровью комаров в нарымских болотах, отдай свой завод и приезжай сюда». Тот так и сделал. Приехал в Сибирь, стал техническим руководителем завода.

Друзья почти построили завод, он уже начал давать первую продукцию. Но вот Гитлер написал «Майн Кампф», и советское правительство, понимая, что это брошенный вызов, начинает тайную подготовку к войне. Совершенно секретным постановлением мирное предприятие по производству сельхозмашин становится военным. Мощицкий и его друг были, конечно, огорчены — столько трудов и замыслов потрачено вхолостую...

Их арестовали в 1936 году... В восьмидесятые, когда судьба свела меня с этим предприятием и я стал директором заводского музея, я специально собрал десятки ветеранов и задал им вопрос: «За что могли арестовать Мощицкого?» Ветераны стояли за него горой: ничего такого за ним не замечалось. Замечательный был человек и специалист. А арестовали его, должно быть, потому, что не было у властей доверия к бывшему капиталисту, то есть буржую. Арестовали и директора завода Белова. Узнав об этом, парторг «Сибкомбайна» по фамилии Молотков не стал дожидаться людей в черной коже: сам пустил себе пулю в лоб.

Тридцатые годы — удивительнейшее время. С одной стороны — репрессии, аресты, доносы, с другой — растущие на глазах города и заводы, небывалые преобразования, подлинный энтузиазм. Вы помните, какие песни пела страна?

Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня,
Страна встает со славою
На встречу дня.
И радость поет не скончая,
И песня навстречу идет,
И люди смеются, встречая,
И встречное солнце встает!

Как много было таких, дышащих радостью, песен! А ведь песня — душа народа, если она не находит отклика и созвучия, то ее не поют. А эти песни пели! Они были всенародны, они были любимы. Послушаешь их, и тебя наполняет молодой силой и кипучей энергией. Как сочеталось одно с другим в то парадоксальное время — не знаю. Но было именно так, как я рассказываю. И когда Сталин в 1936 году сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселей», он не кривил душой. Были отменены карточки, полки новосибирских магазинов стали стремительно наполняться товарами и продуктами. А какие были хлебы! Какие караваи! Нажмешь на буханку с силой, продавишь до донышка, а она спружинит — и тут же выправится. Вот какая силища была в тех хлебах!