В Ельцовке было полно ельцов

Крылов Георгий Васильевич

Дореволюционный Новониколаевск. Мы живем на втором этаже большого дома, стоящего почти на углу Новониколаевского проспекта и улицы Гондатти, в пятикомнатной квартире — у нас большая семья. Невероятно, но этот дом сохранился! На нем даже висит мемориальная доска: «Здесь располагалось общество приказчиков и была явочная квартира Обской группы РСДРП». Как я потом узнал, мой папа, бывший приказчик, имел отношение и к тем, и к другим.

Когда мне случается проходить мимо этого симпатичного дома (ул. Чаплыгина, 65), я вспоминаю себя маленьким: зажав три копейки в кулак, бегу в торговый корпус, чтобы куго1ть себе пару пирожных, или, забравшись на крышу, сваливаюсь с нее, но остаюсь невредим, потому что зацепился за ветви дерева.

Но самые яркие воспоминания детства относятся к событиям... политического характера! 1916 год. Отец берет меня на маевку — тайную праздничную сходку революционно настроенных людей. Мы идем с ним по главному проспекту, выходим на городскую окраину, к самому лесу, который начинается у речки Ельцовки. Дойдя до берега, мы сворачиваем налево и попадаем на нарядную лужайку, на которой уже собралось много народа. Расстилаются скатерти, готовится закуска, а мы, мальчишки, начинаем удить рыбу — никто не должен догадываться об истинной цели нашего собрания. Пока ловится рыба и варится уха, мужчины что-то горячо обсуждают. А я страшно горжусь собой: мне удалось поймать двух налимов и двух ельчиков. Первая Ельцовка, как и все речки, протекающие по нашему городу, была в ту пору полноводна и славилась обилием довольно ценной промысловой рыбы — ельца, отчего и получила свое название.

После обеда взрослые стали петь революционные песни, а я продолжал удить рыбу, глядел на противоположный, густо поросший лесом берег, и, конечно, не думал о том, что пройдет время, и от леса не останется и помину, что в каких-то двухстах-трехстах метрах от потаенной лужайки возникнут большие дома, в одном из которых, на площади Калинина, мне доведется жить. Порой, подходя к станции метро «Заельцовская», я сам себе отказываюсь поверить: неужели это шумное, кипящее жизнью место было когда-то настолько глухим, что могло укрыть от полицейского взгляда многолюдную маевку?

Еще одно не менее яркое воспоминание: влекомый огромной толпой народа и вездесущими мальчишками, я оказался на базарной площади, непривычно наполненной народом. В центре внимания — полная седая дама. Она стоит на извозчичьей пролетке, на груди — огромный алый бант, на голове — шляпка с голубенькими финтифлюшками. Дама говорит громким голосом: «Господа солдаты! Идите на войну! Защищайте нашу родину! Не верьте большевикам!» Ее окружали и поддерживали полицейские. Потом я узнал, что это была не кто иная, как знаменитая эсерка, «бабушка» русской революции Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская! В то время имя ее гремело громче, чем имена Троцкого, Сталина, да, пожалуй, и самого Ленина. Шел март 1917 года...

В Новониколаевске я окончил нулевой класс мужской гимназии, располагавшейся на главном проспекте (там теперь детская больница), а в 19-м мы уехали из города. И лишь в 1932 году я, уже дипломированный специалист-лесовод, приехал в Новосибирск на важное совещание, организованное товарищами из Москвы. Жутковатым было впечатление от этой встречи: ведущие говорили о затаившихся апологетах капитализма на лесном фронте, о необходимости борьбы с реакционными течениями, о том, что старые профессора и их ученики — вредители. Началась непримиримая борьба с научным наследием, с книгами, с учеными и практиками. Я чуть было не попал под расстрел за то, что у меня на рабочем столе лежал справочник по тарифам, составленный «вредителем» Орловым. Время прошло, и теперь медаль, учрежденную в честь Орлова, мечтает получить каждый честолюбивый биолог.

Начало тридцатых — время, когда мою альма-матер, Томский политехникум, высшее, кстати говоря, учебное заведение, стали реорганизовывать. Часть ведущих преподавателей, которых я в свою пору слушал, перевели в Новосибирск. Так, Иван Викторович Плетнев, блестящий лектор, стал первым ректором Новосибирского мединститута. Знаменитый архитектор Андрей Дмитриевич Крячков был переведен в Сибстрин. А создавать НИИГАиК приехал не менее блистательный профессор И. О. Ольшевский.

В 1935 году я был направлен в Новосибирское управление лесами местного значения, где мне поручили в дополнение к основной работе предложить свои идеи по озеленению города. Я ходил по улицам, внимательно вглядывался в зеленое убранство Новосибирска и очень хорошо запомнил наш город.

Он был преимущественно деревянным, возле каждого дома — приусадебные участки, заборчики, калиточки, в глубине дворов — сараи и стайки, в которых мычала, блеяла, хрюкала, кукарекала всякая живность. Подсобных хозяйств не было только на Красном проспекте. Хотя и там частных домишек было достаточно... Из приусадебных построек особенно выделялись конюшни, которых было очень много — как сейчас гаражей. Возле всего этого роились мухи, бились слепни и оводы.

Продуманного озеленения не существовало, лишь на Красном проспекте росли и мели белым пухом посаженные в 1910 году тополя. Зато новосибирцы очень любили цветы — их было много в каждой усадьбе: мальвы, георгины, пионы, марьин корень. Однако деревьев и кустарников было явно недостаточно, исключение составляли только территория бывшего кладбища (потом парка Сталина) и сохранившиеся островки соснового бора в Октябрьском районе.

Я предложил свой план озеленения города, составил список предпочтительных пород деревьев и кустарников и уехал по назначению в Воронеж. Только через десять лет, в 1946 году, вернулся в Новосибирск. И мне повезло быть одним из основателей Центрального сибирского ботанического сада, учреждаемого в Заельцовском районе. Я был назначен заместителем директора по научной работе. Перед нами поставили задачу по изучению естественных и культурных растений Сибири с целью использовать их в народном хозяйстве. Началась огромная работа по сбору и изучению флоры Сибири. Из зон с близкой климатической характеристикой мы завозили и высаживали сотни самых различных растений. Уже через три года в ботаническом саду росло 250 сортов деревьев и кустарников, 160 видов травяных, 200 сортов декоративных цветочных культур, 100 видов лекарственных трав, много ягодников.

Деятельность эта очень мне пригодилась, когда я участвовал в разработке первого генерального плана реконструкции и развития Новосибирска по озеленению города и его окрестностей. В мою задачу входило не только подобрать состав дендрологических пород, рекомендуемых для выращивания на территории города, но и разработать схемы комбинаций посадочных соотношений аллей, парков, садов, палисадников, зеленых зон, заповедных участков. Особое внимание отводилось зеленой защите Новосибирска со стороны юго-запада от кулундинских ветров-суховеев. Программа была принята и утверждена на архитектурном совете города. И что самое ценное — она стала воплощаться в жизнь! Начало пятидесятых — время, когда город буквально зазеленел. Я ездил в Кузбасс и привез оттуда две с половиной тысячи саженцев молодой липы и 500 взрослых деревьев этих же ценнейших, полезнейших для человека деревьев. Липы были высажены во многих районах. Но особенно эффектно эти красавицы смотрятся на улице Богдана Хмельницкого. В местах с влажной почвой высаживались ели и лиственницы, в других — березы и рябины, черемуха маака — роскошное дерево с гладким блестящим стволом, сирени, таволги, яблони и десятки других пород деревьев и кустарников. Не обошлось и без просчетов: клен негунда, или канадский клен, который так быстро и легко растет и приживается, оказался деревом вредным! Его мужская пыльца вызывает полиноз — легочное заболевание. Этот негунда, прозванный биологами негодником, действует избирательно — только на женщин-блондинок и детей. По идее этот клен давно пора убрать с городских улиц, как его убрали из Первомайского сквера. Но соображения дешевизны, очевидно, продолжают преобладать.

...Прошло почти пятьдесят лет. Но мне приятно,что мои идеи по зеленому убранству Новосибирска получили путевку в жизнь. Я вижу, что многое из моих замыслов сохранилось где-то частично, где-то полностью. Время идет, меняются жизнь и облик города, продолжающего, несмотря ни на что, хорошеть и развиваться. Разве могли мы тогда, в послевоенное время, предположить, что город превратится в такой гигант? Наши самые смелые прогнозы не простирались дальше пятисот тысяч населения...

Однако не могу не заметить с горечью, что многое сейчас утрачено. Это относится и к цветочному оформлению: оно находится на гораздо более низком уровне, чем в 50—60-е годы. Ушли из жизни первоклассные специалисты, творившие настоящие чудеса, умевшие выращивать потрясающие клумбы, на которых можно было видеть портреты знаменитых людей, цветочные орнаменты, сложнейшие композиции. Из цветов выкладывались часы, календари-ежедневники, работающие днем и ночью. Да и с экологической точки зрения атмосфера города ухудшилась...

Когда создавался Академгородок, я был привлечен к его созданию. До сей поры многих удивляет: как при строительстве удалось сохранить лес и уберечь его в дальнейшем? Основатель городка и научного центра академик Лаврентьев очень трепетно относился к лесу и сразу принял мои предложения по сохранению лесных массивов. О том, какое огромное значение придавал он сохранению леса, лучше всего скажет то обстоятельство, что первый приказ по вновь создаваемому филиалу Академии наук СССР, гласил: «Приступил к исполнению служебных обязанностей». А приказ за № 2 от 23 октября 1957 года содержал следующее: «...организовать лесозащитную станцию, огородить все ценные лесные посадки... принять на баланс от Бердского лесничества все леса, постройки и сооружения... организовать на территории Западно-Сибирского отделения образцовое ведение всех ле-соохранительных, лесокультурных мероприятий в соответствии с рекомендациями лесоустройства и отдела леса ЗАИС-ФАН (Западно-Сибирского филиала Академии наук), всю дальнейшую рубку и пересадку лесных культур вести только с письменного разрешения руководства лесозащитной станции». Контроль за этим постановлением возлагался на начальника управления капитального строительства Георгия Чхеидзе и меня — заведующего отделом леса ЗАИСФАН.

Конечно, этот приказ был подготовлен мною. Но то, что он был принят как приоритетный, говорит о многом. Лаврентьев лично следил, как осуществляется исполнение приказа, как люди относятся к лесу и к зеленым насаждениям. И я отлично помню, как в новогоднюю ночь один очень видный математик срубил молодой кедр. Карательные меры последовали незамедлительно: человека не только уволили, но и выселили из квартиры. Этим было показано, что поблажек не будет никому, что лес — это серьезно, что его надо беречь!

...Академгородок и в самом деле стал образцом цивилизованного отношения к лесу. Его жители наслаждаются общением с природой, живут среди зелени и пенья птиц, дышат свежим воздухом. Я говорю об этом не только как гражданин города, но и как человек, возглавлявший комиссию по охране природы СО АН СССР, и как почетный член Всероссийского общества охраны природы.