Землетрясение

Максимова Раиса Алексеевна

Опять не спится. Опять перед глазами проходят годы молодости и детства — трудные, горькие. Думаю о том, как я, девочка из Молдавии, попала в Сибирь, в Новосибирск.

Мой папа воевал у Котовского, был членом партии, лично знал Тухачевского, был чекистом. В двадцатых годах отца забросили в Бессарабию, которая с 1918 года входила в состав Румынии, для ведения нелегальной работы. Хотя переход границы прошел довольно благополучно, отец находился под постоянным подозрением у румынских властей, и у нас в доме были постоянные обыски. Чем отец занимался подпольно, я не знаю, но помню, что он спас жизнь нескольких человек, преследуемых буржуазной охранкой.

Летом 1940 года в Бессарабию вступили войска Красной Армии и была создана Молдавская республика. Как только появились органы НКВД, отец пошел туда и все рассказал о себе. Его похвалили за правильный поступок.

Все шло нормально до 13 июня 1941 года. В этот день наш пес Доник выл без остановки, и ничто не могло остановить его скулеж. Мама велела нам спать одетыми — не иначе ночью начнется землетрясение и придется спасаться на улице. Пес напрасно выть не станет! В два часа ночи раздался властный стук в дверь. Началось! — подумали мы, вскакивая с постелей. За дверью стояли двое конвойных:

— Вы все арестованы. Собирайтесь! С собой можно взять 100 кг вещей. Не забудьте пилы и топоры!

Вот это землетрясение!

Пока мама металась, собирая вещи и кое-какую еду, привезли с ночной смены папу, втолкнули всех в «воронок» и доставили на станцию. А там народу — чистая демонстрация! И откуда только набралось столько «воронков» в нашем маленьком городе Бельцы? Затолкали всех в телячьи вагоны, уплотнили, как сельдей в бочке, а потом раздалась команда: «Главы семейств, выйдите из вагонов!» Все мужчины вышли, двери вагонов закрылись и состав тронулся. Сработали точно! Днем состав загоняли в тупики, и мы страдали от неимоверной духоты, ночью потихоньку ехали. Куда нас везут? Конвоиры, раз в день забрасывающие к нам флягу с водой и бачок с кашей, были как немые. Мы потеряли счет времени. Где наши отцы? За что нас арестовали?

Однажды была моя очередь дышать у окна. Я стояла на узлах, чтобы дотянуться до окошечка под потолком, и вдруг против нашего состава на соседней линии останавливается поезд, и я вижу в таком же окошечке... папу! Он крикнул, чтобы ему бросили бритву и полотенце. Мама быстро свернула узелок, всунула в него кусок сала, и молодцы-мальчишки сумели перебросить его в окно к папе. Нас оттолкнули: все хотели увидеть своих близких, но папа успел крикнуть, что разберутся, что все будет хорошо. Больше мы его не видели...

Пока мы ехали, началась война. Об этом мы узнали из такого же телячьего вагона, в котором ехали какие-то иностранцы. Они нам нарисовали свастику и звезду, пронзенные стрелами, и мы поняли, что это — война с Германией и что иностранцы — пленные немцы. А нас все везли. Спустя много-много дней в Новосибирске пересадили на баржи и доставили в деревню Коровино Томской области. Уже назавтра всех взрослых погнали на работу, хотя среди них были больные и престарелые.

Мама — удивительный человек! — работала, как вол, ее усердие заметили и разрешили занять стоящий на краю деревни заброшенный сарайчик. Она его обмазала, как это делают в Молдавии, глиной, и мы перебрались туда. Все-таки свой угол! Топили день и ночь, чтобы не пропасть от холода, но благо — рядом тайга и дров было достаточно. Сестре Тамаре исполнилось 16 лет, и ее стали увозить на лесозаготовки. А к нам в домишко постоянно забредали голодные, обмороженные, завшивленные дети, которые шли от деревни к деревне в поисках пропитания. Мама всем старалась помочь. Обмоет, прокипятит одежду (она ведь у меня профессиональная прачка), смажет коросты, накормит. Мы с сестренкой злились: сами голодаем! А она отвечала:

— Я не знаю, что вас ждет еще. Вдруг меня не станет, и тогда люди тоже вам помогут!

Многие дети-сироты звали ее мамой. И десятилетия спустя я встречала некоторых из них, взрослых, образованных. Все они помнят и чтят мою маму. Царство ей Небесное!

К весне голод стал донимать особенно сильно, кончилась картошка. С крыш бань и землянок сдирали лебеду и мокрицу, оборвали крапиву со всей округи. Мы, дети, ходили в лес за колбой (черемшой). Собирая в такие походы, мама надевала на меня отцовские кальсоны, чтобы не заедал гнус. Обрезать низки она не хотела — думала, отец вернется, и подвязывала штанины веревочками.

В одном из походов я услышала истошный крик: «Медведь!» — и, запутавшись в своих веревочках, упала. Медведь подошел ко мне, обнюхал, я чувствовала теплый воздух из его пасти и, наверное, потеряла сознание. Когда очнулась, услышала лишь треск сучьев под его лапами. Дети убежали в деревню и подняли там крик, что меня медведь задрал. А когда я вернулась, то мама меня отругала за потерянные кальсоны и мешок!

Когда, наконец, стали пахать картофельные поля, то мы, как воронье, лезли под плуг в поисках прошлогодней картошки. Выбирали эти перемерзшие клубни, лепешки из которых почитали за лакомство. Впрочем, пекли лепешки и из картофельной кожуры. Ее подсушивали, измельчали, а потом пекли. Были они горькие до ужаса, но мы их ели. И только когда несколько человек в поселке отравились и умерли, мы перестали готовить их.

Было мне 9 лет, когда я стала пахать на быках, вернее, погонять их, а мальчик лет 12 шел за плугом. К вечеру оба падали от усталости.

Но вот прошла еще одна холодная и голодная зима. Как-то весной, после сева, маму поставили вытрясти пустые мешки. По углам в мешках оставалось немного гороха, и мама собирала его в карман — все равно бы растерялся в траве. За это «преступление» ее арестовали и отправили на два года в томскую тюрьму. Мы с сестренкой остались вдвоем. Не дай Бог никому пережить то, что пережили мы тогда!

Правда, власти проявили к нам снисхождение как к несовершеннолетним и разрешили перебраться в райцентр, в Пудино. Там сестренка устроилась на работу в промкомбинат. Написали мы нашей тетке письмо, в котором сообщили о своей беде. Та продала лошадей и выслала нам две тысячи рублей, чтобы мы не голодали. Если бы мы могли знать, какую роль сыграют эти деньги! Нам еще не сообщили о переводе, а Тамару уже вызвали в райсовет и стали требовать, чтобы она подписалась на заем на четыре тысячи рублей.

— Откуда такие деньги? — удивилась сестра.

— А вам прислали две тысячи, вы напишите, и вам еще две пришлют!

Сестра отказалась — ведь мы были голые и босые, без угла... Тогда ее заперли на ночь в холодную комнату. Она наревелась, намерзлась, а когда утром открыли двери, сказала:

— Куда бы написать, что здесь так над людьми издеваются?

Лучше бы она не говорила этого! Ночью ее арестовали, но сначала сделали обыск, сорвали с шеи золотые крестики — последнее наше богатство и память о папе. Осталась я в 11 лет без угла, без средств к существованию, одна-одинешень-ка. Хозяева отказали мне в приюте, и я пошла в люди, побиралась, жила милостыней, спала где придется, как собачонка. В общем, досталось мне. Однако я не уходила от Пудина далеко, потому что могла иногда видеть сестру, ходила во двор КПЗ, где сестра находилась, ожидая этапа довольно долго. Частенько я совала ей какой-нибудь кусок... Так и жили. Это время — как в тумане сплошной безысходности и помнится, к счастью, смутно...

Как-то одна женщина подала мне кусок хлеба со словами: «Ешь! Сегодня День Победы!» Какой же это был вкусный хлеб! Совершенно чистый, без опилок, без лебеды. Я ела и думала: «Неужели когда-нибудь можно будет досыта есть такой прекрасный хлеб?»

Всему приходит конец, подошел срок и моему сиротству. Мама вышла из тюрьмы, и ее направили как раз в Пудино. И здесь, о счастье! ей повезло увидеться перед отправкой в тюрьму с Тамарой, которую после пыток и побоев осудили на десять лет. Ее должны были со дня на день этапировать в Бодайбо.

Так мама встретилась с дочкой, чтобы навеки расстаться... Весь жар своего сердца, всю свою нерастраченную любовь мама отдала мне. Она кинулась заботиться обо мне и делала все, что было в ее силах, чтобы мне было хорошо. Купила под будущую зарплату какую-то избенку — для меня! Сама-то жила в работницах на другом конце Пудина. Определила в няньки в хороший дом к хорошим хозяевам, старалась подкормить. Через некоторое время я пошла учиться в школу, наверстывать упущенное. Семилетку я закончила уже взрослой девушкой, в 18 лет. Как жить дальше, было ясно — учиться. Еще в Молдавии мама поклялась, что ползать будет, а даст нам образование. И я поехала в Томск. Но меня как спецпереселенку никуда не принимали. Надо мной сжалился директор строительного техникума, которому я все рассказала о себе, и он на свой страх и риск взял меня на учебу. 1954 год стал для меня годом перелома: я получила справку о снятии с учета! Не верилось, что после 13 лет ссылки больше не надо ходить отмечаться в комендатуру, что у меня чистый паспорт! В этом же году я закончила техникум и была направлена на работу в Новосибирск.

Вот какие «университеты» я прошла, прежде чем попала в этот город! Вот какая долгая и горькая дорога привела меня сюда.

В тресте «Горжилстрой», куда меня распределили, мастерами работали одни девчонки. Да иначе и быть не могло: оклады-то у нас были символические — 500—550 рублей дореформенных денег, копейки! Мужчины на такую работу не шли, хотя труд строителя — труд нелегкий. Потом, когда повысили зарплату прорабам и мастерам, появились на стройках мужики и почти полностью «искоренили» женщин-мастеров.

Жили мы в общежитии на улице Алтайской, во вновь выстроенном двухэтажном здании. Было оно брусчатое, законопаченное мхом и неоштукатуренное — давалось время на осадку. И сколько же в нем было клопов! Бывало, включишь ночью свет, а стены — черные! В одну из ночей наши кровососы так неистовствовали, что мы с девчонками не выдержали, взяли подушки и одеяла и вышли во двор, заросший коноплей и травой. Спим! А утром просыпаемся от гомерического хохота: оказывается, все общежитие в эту ночь перебралось на ночлег под открытым небом, спасаясь от кровопийц. Тут и там торчали в траве взлохмаченные головы парней и девчат. Настоящий бивак!

Когда я впервые пришла на строительные объекты, то представилась: «Рая». Так и была Раей чуть ли не до тридцати лет, пока один случай не произошел. В то время мы заказывали машины из автохозяйства. Если чуть машину задержишь, то с мастера высчитывают деньги чуть ли не в пятикратном размере. Вот как-то раз мы ждали машину с кровельным железом, а она все не шла. И тут мои рабочие забу-зили: сколько часов перерабатываем! Безобразие! Был вечер, и я решила, что машина вернется утром, и отпустила рабочих по домам. Только они ушли — машина тут как тут. Я к начальнику — что делать?

— Разгружай!

Я взяла рукавицы и стала разгружать. А там — три тонны. Шофер курит, начальник в окно смотрит, а я надрываюсь. Вся мокрая, пот глаза разъедает, злюсь и плачу. Закончила и чуть не ползком — в контору умыться. Выходит начальник: «Не умеешь работать головой, работай руками! Ты думаешь, я не мог бы тебе помочь? Я решил вытерпеть, чтобы ты запомнила урок. Как ты могла отпустить людей, если ждали машину? И до каких это ты пор Раей будешь? Что это за панибратство такое? Ты людям наряды закрываешь в три раза выше своей зарплаты, а с тебя еще и высчитывают. Они за это над тобой подсмеиваются».

На всю жизнь запомнила этот разговор. Вот таким образом своей требовательностью, своей справедливостью он и воспитал из меня прораба. Я поняла, что людей надо и жалеть, но и спрашивать с них. Надо быть честным и справедливым, уважать их и понимать, тогда они будут с тобой считаться.

Вообще учиться многому пришлось. Вот говорят, что сейчас люди много пьют. Раньше пили не меньше. Был у меня кровельщиком один старичок. Специалист экстракласса. А пьяница — редкий. Пил он безбожно. А я боялась — зима, поскользнется по пьяному делу, свалится с крыши, а мне — тюрьма! Сколько я с ним ни разговаривала, ничего не помогает. Он мне только отвечает: «Пил и пить буду. А за меня ты не бойся. Я тебе подписку дам, и тебе ничего не будет!» Зло меня взяло, и я ему заявляю: «Ну, сегодня-то вы не напьетесь. Я сегодня весь день рядом буду, глаз с вас не спущу!» А он только усмехнулся. Вот пришло время обеда, я слежу. Смотрю, старичок мой хлеб разворачивает, в кружку крошит, водой заливает, хлебает эту бурду ложкой да приговаривает: «Эх, хороша тюря!» Перерыв закончился, а он — в стельку! Оказывается, это он водку ложкой хлебал! Разве я могла догадаться об этом?

О вступлении в партию я никогда не задумывалась, но поступила директива, что все руководители и прорабы должны быть членами КПСС. И когда мне предложили вступать в партию, я поначалу отказывалась, но меня очень уговаривали. План у них что ли был? Характеристику мне дали начальник управления Карнаухов и парторг. Приняли в кандидаты. Через год пришла на бюро Центрального райкома партии для утверждения. Попросили рассказать автобиографию. Вдруг встает один старичок и спрашивает: «А за что вас сослали?» Я говорю: «Не знаю. Я же все вам рассказала».

— Откажитесь публично от своего отца, и мы занесем это в протокол!

Я психанула, выкрикнула, что я бы хотела, чтобы все сидящие здесь были такими же честными, как мой отец, оставила кандидатскую карточку и убежала. Мне, конечно, вынесли выговор, а на другой день вызвали к секретарю райкома Прасковье Павловне Шаваловой. Долго мы с ней говорили, и я все-все рассказала и об отце, и о маме, и о Тамаре, и о том, что на все наши запросы о реабилитации никаких ответов не поступает. Тогда Шавалова сделала запрос сама как официальное лицо, и уже через месяц пришла реабилитация на папу, а чуть позже — на Тамару.

Опять вызывают на бюро, снимают выговор. И тут подходит ко мне тот самый старичок: «Хотел бы я, чтобы после моей смерти мои дети так же обо мне говорили!»

В конце пятидесятых годов у меня произошла незабываемая встреча с одним из самых знаменитых людей города — академиком Лаврентьевым. Академгородок еще был в проекте, а группа ученых во главе с Михаилом Александровичем уже прибыла в Новосибирск. Выделили им помещение на Советской, 20, (тут теперь издательство «Наука»), которое требовало капитального ремонта и реконструкции. Меня поставили на этот объект. Прихожу. Сидит человек, уже в годах:

— Вы хорошо знаете, что здесь создается Академия наук. Нам нужно начинать работать и как можно скорее. У вас будет все — материалы, транспорт — зеленый свет! Ваша задача — как можно скорее сделать реконструкцию. Вот тут смету составили. Понимаю, что будут изменения, даже приписки — иначе, наверное, нельзя. Но хотелось бы, чтобы в пределах разумного. И я тут полностью доверяю своему прорабу.

Я говорю:

— Я еще не прораб!

— Ничего, будете прорабом. И еще — для вас дверь у меня всегда открыта. Кто бы у меня ни был в кабинете, не стойте под дверью, не ждите. Вы для меня сейчас самый важный человек! Каждый вечер будем обсуждать ход работы на планерке.

Могла ли я после такого отношения позволить себе расслабиться, делать приписки? Ведь мне доверяют!

Работали мы поэтажно. Но ломали буквально все, оставили только коробку — четыре стены. Мусора накопилось — груды: батареи, штукатурка, доски. Надо вам сказать, что работы по вывозке мусора очень тяжелые, трудоемкие, а стоят копейки, и мои строители — классные специалисты — конечно, отказывались его выгружать. Пошла к Лаврентьеву:

— Что делать?

— Да, если так дело пойдет, то я скоро не войду в здание. Вот что, прораб, подготовьте носилки, рукавицы, машины, а рабочих я найду.

Вышла я из кабинета, а сама думаю: «Интересно, где же это он рабочих-то найдет?» Прошел день, у меня все готово, и вот, спускается с этажа его московская молодежь — научные сотрудники. Рукавицы надели и принялись за работу. Какой это был веселый день! Шутки, хохот! Загружали машину за машиной. В перерывах отдыхали прямо на грудах мусора. Все это время среди них бегал парень с фотоаппаратом, а к концу дня уже вывесил готовые фотографии, на которых были запечатлены самые интересные моменты. Тут вообще веселье достигло апогея. Придумывались подписи под снимки, стихи. А теперь эти ребята стали маститыми учеными, уже и сын Михаила Александровича, который руководил тогда этой бригадой, сам стал известным академиком.

Когда закончили разборку строительных завалов, Лаврентьев мне сказал: «Ну, мы сделали дело. А деньги за эту работу заплатите своим рабочим». Однако не все в наших отношениях было безоблачным. Иногда он меня вызывал и начинал с подходцем: «Ну что, прораб, винюсь! Моя вина! Мы тут по проекту перегородочку поставили, так вот, надо бы ее передвинуть».

Что тут скажешь? Бывало, ойкнешь: «Ой, мы ведь ее уже даже оштукатурили!» Да делать нечего, ломали! Со мной Лаврентьев был всегда корректен и выдержан. Но, бывало, я слышала из-за дверей резкий голос, жесткие интонации. Не хотела бы я быть на месте того, кому они предназначались!

Прошло месяца четыре, и я протянула академику последнюю процентовку на подпись. Он меня поблагодарил за хорошую работу, за то, что уложились в намеченные сроки, пожал руку. И мне в общем-то приятно сознавать, что в становлении Сибирского отделения Академии наук есть и маленькая частичка моего труда...

Еще один памятный объект — Дом актера. Молодежь не знает о том, что это дореволюционной постройки здание стояло когда-то на рыночной площади и в нем были огромные бетонные чаны для квашения капусты и засолки огурцов. Оно было насквозь пропитано сыростью. Вот этот-то дом отдали актерам. Анастасия Васильевна Гаршина — она возглавляла в ту пору Союз театральных деятелей, знаменитая актриса «Красного факела» — занималась переоборудованием здания. Маленькая, худенькая, с добрым лицом и открытой душой, эта женщина взвалила на себя огромный груз по восстановлению запущенного дома. Его надо было не только восстановить, но и преобразить, превратить в «гнездышко» для артистов.

Реконструировать, перепланировать нам, строителям, не привыкать. Но здесь было нечто особое, если не сказать страшное. Сырость здесь правила всем, пока ее не изживешь, нечего было рассчитывать на восстановление здания. Главный источник сырости — подвал. Начинаем его штукатурить. Бесполезно: приходим назавтра — вся штукатурка лежит на полу. Начинаем опять — та же картина! Что мы только ни делали, как ни изощрялись — стены отторгали все наши усилия! Вызываем представителей УКСа горисполкома. Те приходят, смотрят и руками разводят. Сколько раз мы этот окаянный подвал штукатурили, уже и не помню. Как-то раз в совершенном отчаянии прихожу домой и делюсь с сестрой своими проблемами. А она, отсидевшая девять лет в лагерях и вкалывавшая на стройках ГУЛАГа, вдруг говорит: «Знакомое дело! Доставай жидкое стекло и не жалей его!»

Пошли мы тогда с Анастасией Васильевной в Центральный райком, все к той же Шаваловой. Она с пониманием отнеслась к нашей беде и через какую-то базу достала нам это самое жидкое стекло. Добавили мы его в раствор и так заштукатурили — тысячу лет простоит!

Закончили работу как раз к Новому году. Как радовалась Гаршина! Дом получился красивый, комфортный, уютный — настоящее актерское гнездышко! Поставили елку, нарядили. И я по просьбе своего руководства попросила разрешения у Анастасии Васильевны отметить в этом здании Новый год нашему коллективу. Ей было неудобно отказать, и она дала согласие. А сама, как после выяснилось, страшно переживала: там ведь все новенькое, все блестит. А строители? Чего от них ожидать? Все попортят! Но у нас все было культурно и прилично, люди, попав в красивую обстановку, вели себя соответственно. И мне было приятно, что Гаршина отметила, что строители вели себя как воспитанные люди.

А оперный? Недавно услышала по телевизору, что уникальную кровлю с нашего оперного, или чешую, как мы ее называли, нашли вывезенной в Прибалтику для отправки в дальнее зарубежье. Меня так и подкосило: такой дорогой металл. Что, он нам самим не нужен? Такая обида, будто часть меня самой туда увезли! А почему? Да потому, что я — одна из немногих женщин видела ее близко, бегала по ней босиком, обозревала с этого чешуйчатого купола панораму города. Много лет подряд я ремонтировала оперный, знаю в нем все закутки, все подсобки.

Немногие, наверное, знают, что в нем было и жилье. Как-то я познакомилась с девушкой, которая там жила, и она повела меня в свою квартиру. Мать ее — бывшая балерина, отец — музыкант. Я думала — попаду в музей, увижу красоту, а увидела кошмар. Представьте себе помещение, разделенное на два этажа двумя рядами досок. Поднявшись на этот второй «этаж», скорее напоминающий строительные леса, я увидела нечто вроде ночлежки. За портьерами стояли кровати, столы, шкафы, тут же — плитки для приготовления пищи. «Квартира» от «квартиры» отделена занавесками. Окон нет. Жуть! Как долго просуществовали эти ночлежки, не знаю. Я тогда с ужасом думала о том, что из этой норы люди выходят на сцену танцевать, играть, петь, улыбаться...

Однажды кровля театра дала течь как раз над центром зрительного зала. Вода разъедала росписи потолка, и краска стала осыпаться. Нашли хороших кровельщиков. И я вместе с ними осматривала буквально каждую чешуйку и следила, чтобы все было сделано на совесть. Лучшая бригада маляров реставрировала росписи потолка и должна была заняться покраской скульптур, стоящих в зале. Здесь самым главным моментом был подбор колера. Очень важно было в точности повторить цвет. Ребята постарались и подобрали нужный. Окрасили одну скульптуру и вызвали архитектора. А он уперся: цвет не подходит. И сколько дней он мучил нас! Бригада злая — время идет, дело стоит, заработков нет. Сколько раз его вызывали и все время слышали: не тот цвет! Однажды бригадир не выдержал, сорвался до истерики: «Сколько дней сидим на этих... и ни ... не зарабатываем!» Я тоже на пределе, плюнула на все:

— Красьте!

Покрасили в тот самый, первоначальный цвет. Приходит архитектор: «Ну вот, теперь совсем другое дело! Это то что надо!» Хотелось сказать ему... Столько семей оставил без зарплаты!

Теперь я старый больной человек. Редко выхожу из дому, но если случается выбраться, то, проезжая по улицам города, везде вижу свои объекты, которым я давала вторую жизнь, ремонтируя, перестраивая, реконструируя их. «Красный факел», Госбанк, НИИТО, роддом № 1, Главный вокзал, Главпочтамт, аэропорт, гостиницы, главный универмаг, школы, жилые дома. Еду и вспоминаю.

Конечно, ремонтировали и жилье для высокого начальства. Помню, как один прораб сказал на планерке: «Эх, нам бы еще парочку таких квартир, с такими же люстрами, и полугодовой план готов!» Можете себе представить, сколько стоили государству эти люстры?!

Всю жизнь, с малых лет я работала, но ничего не нажила. Разве что целый букет болезней. Никогда мы с моим дорогим мужем Володей не могли даже съездить к морю. В театры тоже редко выбирались, потому что если у него костюм был новый, то у меня платье — старое. Или наоборот... Но все-таки... Все-таки я не жалею, что не осталась в Молдавии. Мне доводилось там пожить и поработать, и я скажу, что в Сибири люди лучше, совестливей и более чуткие. И это я утверждаю, несмотря на то, что мне довелось претерпеть...

Долгими бессонными ночами я иногда думаю о том, что не случись тогда с моей семьей «землетрясения», я бы никогда не узнала, что такое Россия, что такое Сибирь. Жаль, что это знакомство далось такой трагической ценой. И хотя Сибирь никогда не была ласкова со мной, я говорю своим детям и внукам: «Не покидайте Россию, живите на родной земле, в родном краю, радуйтесь и страдайте вместе с ним. Поживете с мое и поймете, что Родина — это святое».