Завод строила голытьба

Старцев Михаил Сергеевич

Август 1934 года. Деревянный вокзал станции Новосибирск. Рядом —- вся в лесах — громада нового строящегося вокзала, которая довлеет над всем окружающим. Я вышел из вагона, спустился по широкой деревянной лестнице, меня подхватил и вынес на площадь большой поток народа. Я в Новосибирске! В городе, где мне предстояло жить и работать всю мою дальнейшую жизнь. Но я, пятнадцатилетний подросток, впервые вступающий на самостоятельную дорогу, конечно же, не заглядываю так далеко и не думаю об этом. Сейчас мне важнее всего найти работу.

Знакомые отца, у которых я остановился, дали мне совет, который определил все мое будущее: они посоветовали пойти учеником на завод горного оборудования. Утром следующего дня я пошел навстречу своей судьбе. Дорога была дальней, а транспорта никакого. Пошел, ориентируясь на приметы: сначала мимо ипподрома, который находился в районе современной улицы Ольги Жилиной, потом — мимо кладбища (сегодня Дворец строителей), потом — на тарную базу, а дальше надо было идти по березовому лесу. Это сейчас здесь пролег проспект Дзержинского, а тогда шумел березняк. Наконец лес расступился, начались вырубки, пустыри, и за ними я увидел такое громадное здание, какого мне, приехавшему из маленького Минусинска, еще не доводилось встречать: в нем находились заводоуправление и школа фабрично-заводского обучения. Вокруг раздавался стук топоров, вжиканье пил, перестук молотков, конское ржание и голоса рабочих — за зданием заводоуправления раскрывалась перспектива стройплощадки молодого, организованного около трех лет назад завода.

Процедура приема в ФЗУ была непростой: надо было сдать экзамены за семилетку по русскому, математике, физике, истории. Потом был отдельный экзамен по проверке на сообразительность, сейчас бы это назвали тестированием. Экзамены я сдал и мог выбирать, кем же стать: токарем-револьверщиком, токарем-универсалом, слесарем, формовщиком-литейщиком или слесарем-модельщиком. Я решил учиться на токаря. Мне дали общежитие и стипендию размером в 31 рубль. Питания и обмундирования фэзэушникам в те времена еще не полагалось.

Подвели нас к станкам в первый же день, хотя, как мне думалось, этому должна была предшествовать хотя бы небольшая теоретическая подготовка. Дали старенький станок ЦИТ, такой примитивной конструкции, что это было ясно даже мне, новичку: большинство шестерен открыто, ременная передача на трех шкивах. Поначалу я очень боялся механизмов, старался обходить их стороной, с опаской проходил мимо большого наждачного точила, но постепенно втянулся, привык. Наш мастер Морозов, человек опытный и знающий, сумел заинтересовать нас профессией, и многие учились с удовольствием, жадно вбирая знания. Вся обстановка в школе была нацелена на то, чтобы мы стали настоящими специалистами: прекрасная библиотека, полностью укомплектованное оборудование, а преподавание, его теоретическая часть, было настолько интересным, что дух захватывало!

Среди учащихся было немало ребят, жадных до знаний, до учебы. Было видно, что ФЗУ — лишь этап в их биографии, что они пойдут учиться дальше. Но были и такие, которым было на все наплевать, которые бравировали полупрезрительным отношением к учебе.

В общежитии, куда я попал, мне на первых порах пришлось нелегко. Я происходил из староверческой семьи, и после размеренной жизни в тихой религиозной среде мне мешал вечный шум и гвалт нашей большой комнаты. Очень тяготило и постоянное недоедание — стипендии хватало лишь на скудный обед в училищной столовке да на покупку по карточке 700 граммов хлеба. Наши молодые растущие организмы бунтовали против этого. Многие искали пропитание на стороне: лазали по огородам, воровали картошку на колхозных полях.

Время было такое, когда огромное значение имело социальное происхождение. Если вы происходили из семей рабочих или беднейших крестьян, то вам открывалась зеленая улица повсюду. Если же, не дай Бог, вашими родителями были служащие, зажиточные крестьяне или, того хуже, дворяне, то двери перед вами наглухо закрывались, вас не брали ни в одно приличное место — ни на работу, ни на учебу. Но поскольку жить хотелось и детям служащих, и детям «кулаков», то многие любыми путями добывали, покупали фальшивые справки, врали в анкетах, шли на подлог. Такая липовая справка была и у меня. Мой отец был скромным торговцем, и хотя он даже не принадлежал к купеческой гильдии, но все равно был «чуждым элементом». Часть наших ребят боялись своего непролетарского происхождения, опасались, и небезосновательно, быть изгнанным из ФЗУ Был у нас Серега Сапожников — фигура незаурядная, умница, находчивый, необыкновенно храбрый парень. Он прекрасно учился и мечтал стать летчиком, занимался параллельно на курсах планеристов и уже начал летать. Он имел все данные для того, чтобы стать настоящим летчиком. И надо же было такому случиться: что-то он там нечаянно сломал. Ретивые работники НКВД начали копаться в его «корнях» и узнали, что его отец был репрессирован! И — все! Сгинул парень!

Прошел учебный год, наступила весна, и мы отметили окончание учебы выставкой изделий, изготовленных нашими руками. На полянке возле школы стояли изготовленные 1 нами настольный сверлильный станок, домкрат и другие экспонаты. Многие люди, посетившие выставку, упорно отказывались верить, что это сделали пацаны. Покидая стены ФЗУ, мы оставили о себе память: посадили длинный ряд тополей. Они и сейчас стоят возле СПТУ № 1, невольно привлекая к себе внимание. Для нас это не просто тополя — это свидетели истории этой школы и завода.

После окончания нас отправили на завод. Впервые я переступил его проходную — деревянный, неказистый сарайчик — в 1935 году и остался здесь на целых 64 года!

Сказать по правде, больших производственных достижений у меня не было, поэтому когда однажды ко мне подошел мастер и спросил: «Ну, Миша, знаешь, какой у тебя будет заработок за этот месяц?», и назвал очень солидную для меня сумму, я был несказанно удивлен и обрадован.

Я с завистью посматривал на опытных рабочих-ударников, которые работали на сверхсовременных по нашим понятиям станках — ДИПах. Расшифровывалось их название так: догнать и перегнать. Имелись в виду, конечно, капиталистические страны. Специальности токаря, фрезеровщика, вообще знающего обработчика металла тогда очень ценились и составляли мечту многих. Для неискушенных эти профессии несли в себе какую-то важную тайну, которая открывалась только избранным. Люди этих специальностей считались своего рода интеллигентами, и мне запомнилось выражение одного старого мастера: «Мы — министры в своем деле».

Рабочих кадров и оборудования не хватало, поэтому для решения этих проблем руководство города передало на баланс завода производственные мастерские ВЦСПС (Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов), находившихся на улице Серебренниковской, но все равно растущий завод требовал новых кадров и нового оборудования.

Завод продолжал бурное строительство — рылись котлованы, закладывались фундаменты будущих цехов, возводились стены. Основными орудиями труда на стройке были кирка да лопата. Грунт кидали на длинные телеги, при выгрузке которых просто раздвигались доски днища. Эту работу выполняли чернорабочие-грабари. Их труд требовал немалой физической силы и был очень тяжел и утомителен. Около четырех десятков грабарей работали на котловане с : утра до вечера, но поскольку это был малопроизводительный труд, работы продвигались медленнее, чем было надо.

Кирпич на стройку доставлялся с одного из старейших в городе заводов, стоящего на Каменском шоссе, гужевым транспортом. Этот завод-ветеран внес свой вклад в будущий завод им. Чкалова. Чтобы ускорить строительство и доставку кирпича, было решено протянуть железнодорожную ветку от стройки до кирзавода. Для этого была произведена мобилизация. Да, именно мобилизация, потому что добровольцев укладывать рельсы было маловато среди квалифицированных рабочих.

Шла работа на износ, авральными темпами. Не было ни одежды, ни порядочного питания. Но об этом и не заикались — знали, что любое напоминание об этом в лучшем случае встретит грозный окрик: «Прекратить чуждые нам разговоры!», а то и что похуже...

Линия железной дороги, которую протянули довольно быстро, была городским рубежом. Но очень скоро за линией стали появляться жилища самовольной застройки. В основном это были землянки: нарезанный пластами дерн — это стены, на них по центру — бревно с уложенными поверх досками, — крыша. Для тепла на крышу также укладывались земляные пласты. Так вот и работали, и жили многие рабочие в период первых сталинских пятилеток. Были, конечно, и засыпные бараки, но они считались роскошью и вызывали зависть.

Кто же жил в этих землянках? Вчерашние крестьяне, разоренные коллективизацией. У них отобрали все — землю, дома, одежду, скот, и в городе они были вынуждены наниматься на самые черные и тяжелые работы, чтобы хоть как-то прокормить себя. Приезжали сюда люди со всей Руси великой — из Смоленщины и Рязанщины, из сибирских и уральских сел. Немало было и женщин, мужья которых были репрессированы. Завод строили обездоленные люди, у которых не было ничего, кроме своих рабочих рук. Трагедия несчастных мало кого волновала, потому что таких людей было очень и очень много, потому что к этому привыкли. Отчаянное положение рабочих — выходцев из крестьян — было нормой того страшного времени. Рядом с землянками располагались заводские конюшни, и трудно было сказать, кому жилось лучше — людям или животным. Будущий индустриальный гигант создавался на первых порах полуголодными, оборванные рабочими. В отчетах и справках все достижения первых строителей назывались трудовым энтузиазмом... Единственной отрадой нового поселка была расположенная в одном из бараков баня, где было вдоволь кипятка и пара. Здесь с удовольствием смывали с себя липкую грязь, отогревались, распаривались и хлестались березовыми вениками из березы, благо росли они совсем рядом.

Правда, после баньки, как и полагается, многие напивались, забывая на время свою нелегкую долю. Пьяные драки, ругань, мат, скандалы — все это приметы того времени.

Чтобы выжить, люди шли нередко на преступление закона. Так, например, со временем на месте землянок стали появляться деревянные бараки и рубленые дома. Но, понятно, поскольку тогда пиломатериалы официально практически не продавались, то их крали. И каждый, кто хотел хоть что-то изменить, хотя бы выйти из землянки, вставал на этот путь. При этом слово «красть» никто и не употреблял. Говорили «достать» или «устроить», причем говорили открыто, с ясным взглядом. Кто был посостоятельнее,тот покупал лес у дельцов, кто победнее — находил возможность добывать его без денег. Вдоль улицы Свободы, той самой, которая образовалась при строительстве завода, день и ночь шли железнодорожные составы с различными грузами, в том числе и с лесоматериалами. Лихие добытчики вскакивали на станции Ельцовка на платформы и по ходу поезда сбрасывали под насыпь что Бог послал. По ночам срывали сдерживающие груз стойки, и штабеля досок щедро рассыпались вдоль железнодорожного полотна. Добычу молниеносно уносили и надежно упрятывали.

Нравы людей падали, распространялось коллективное хулиганство. Появились так называемые «бакланы». Они одевались в косоворотку, опоясанную нарядным пояском с кистями, носили хромовые сапоги с собранными гармошкой голенищами, непременным атрибутом была залихватская кепочка набекрень. За голенищем у многих — нож. По ночам они ходили с железными тростями, с цепями, с гирьками на крепком шнуре. Вражда была территориальная, улица на улицу. Но когда заходили городские, то залинские (т. е. живущие за железнодорожной линией) объединялись и начинались ожесточенные драки с диким и жестоким исходом, с тяжелыми, порой смертельными увечьями. Бакланы пускали в ход весь арсенал своего оружия, но и городские не давали им спуску. Ясного смысла в этой вражде не было, да о смысле и не толковали. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь, так жили многие...

Одновременно с возведением завода шло строительство соцгорода, в котором строились кирпичные дома для специалистов. В них поселилась заводская элита — инженеры и высококвалифицированные рабочие, в основном приехавшие из Центральной России. Не будь этих домов, не было бы возможности привлечь людей знающих и умеющих.

В 1936 году завод горного оборудования, еще не развернувшийся в полную силу, поменял свой профиль и стал секретным производством, которому предназначалось выпускать самолеты. Это был перелом. В то время у народа было особенное, приподнятое отношение к авиации, и тот факт, что мы будем причастны к ней, окрылял, вызывал подлинный энтузиазм и подъем. Люди стали собранней, начали серьезнее относиться к делу, к качеству своего труда.

Прибыло много специалистов из промышленных зон России, из Москвы. Они резко отличались от наших: были модно одеты, надушены и манерны. Хотя позже мы поняли, что у многих за красивой внешностью скрывались далеко не лучшие душевные качества. Но как бы то ни было, они внесли свой вклад в становление и развитие завода.

Я был уже опытным производственником, когда, проходя однажды по заводской территории, услышал... малиновый колокольный звон. Думая, что мне это почудилось, пошел на звук и увидел такую картину: с открытой железнодорожной платформы сбрасывали отливающие золотом меди колокола. Это были небольшие колокола, снятые, очевидно, с деревенских колоколен — последние свидетели надругательства над верой людей. Они доживали свои последние часы. Я стоял и думал о том, с каким трепетом их когда-то отливали мастера, добиваясь постом и молитвами чистого звона: в эти дни им не полагалось есть скоромную пищу, пить и даже произносить скверные слова. Потом колокола звонили на деревенских звонницах, отмечая радостные и горестные минуты в жизни сельской общины... Теперь же они печально вздрагивали и названивали прощальные песни... Как мне хотелось взять на память хотя бы самый маленький из них, чтобы спасти от незаслуженной жестокой казни и сохранить! Но рядом стоял суровый страж, и позволить себе такое было не только невозможно, но и опасно. Малиновый звон погиб в печах нашего завода, вместо него из переплавки вышли тупые молчащие болванки.

Впрочем, это лирическое отступление... А завод? Завод рос на глазах. Довольно скоро начали выпускать новую продукцию — первые самолеты — очень наивные, примитивные машины, в конструкции которых было много деталей из дерева и даже ткани. Но нам они казались верхом совершенства и вершиной прогресса!

Радостные перемены следовали одна за другой. Наконец-то от первой проходной до железнодорожного переезда был пущен трамвай. Трамвай в один вагон был, правда, всегда переполнен, и кондуктор с трудом протискивался сквозь толпу, но он был! Появлялись новые цеха, усложнялись наши задачи, мы становились цивилизованнее, современнее, технологичнее.

Но вот в воздухе стала распространяться тревога. Человеку свойственно чувствовать приближение беды, военного лихолетья. Предчувствие войны витало в атмосфере, о ее неизбежности говорили вполголоса, чтобы не быть обвиненными в панических настроениях, говорили в кругу друзей, дома на кухне.

И она началась. В ее тяжелую колесницу впряглись без исключения все — одни под напором тяжелых обстоятельств, другие — из сознания необходимости положить жизнь на алтарь Отечества. Строгим и сосредоточенным стал завод. Отменили отпуска, удлинился рабочий день, за опоздание на несколько минут отдавали под суд и садили в тюрьму. Мы открыли для себя таящиеся в нас внутренние резервы и всей своею жизнью показывали, на что способен народ в критических ситуациях. Приведу только один пример: огромное производственное здание, в котором и по сей день располагается несколько цехов, росло не по дням, а в буквальном смысле слова по часам. Столбы и опоры, непрерывно доставляемые транспортом, немедленно устанавливались, и тут же производилась кладка стен — фантастика! Подобное происходило по всему заводу, на всех производствах. Внутренняя жизнь заводского коллектива стала более собранной: никто не торопился домой после 12-часовой смены, а если было необходимо, то мы оставались ночевать на работе.

Как мы ждали известий о победах нашей армии! А их все не было и не было — войска отступали, но мы жили верой и надеждой.

С начала войны мы, сибиряки, со свойственным нам неторопливым укладом провинциальной жизни, столкнулись с непривычными нравами и обычаями эвакуированных специалистов. И москвичи, и киевляне держались довольно заносчиво, всячески выказывая свое пренебрежение к нашему брату-провинциалу. Это, конечно, задевало людей, думающих и тонко чувствующих. Зато о товарищах, прибывших из Ленинграда, можно говорить только самые добрые слова. Удивительно добросовестные, серьезные, высококвалифицированные, они покоряли еще и своей культурой, которая проявлялась и в труде, и в отношениях к людям, и в быту. Они стали для многих из нас примером для подражания. Мы впервые воочию, а не с экрана, увидели людей, на которых хотелось походить.

Помню, каким событием был для нас приезд прославленного авиаконструктора Яковлева. Нам всем хотелось взглянуть на этого удивительного человека, поэтому когда стало известно, что он проводит в клубе совещание, мы с завистью смотрели на счастливчиков, приглашенных в клуб. А там произошел забавный случай: пожилая вахтерша никак не хотели впустить в клуб скромно одетого Яковлева без пригласительного билета:

— Не пущу и все, мало ли вы кто...

Только после вмешательства администрации она пропустила генерального конструктора на им же созванное совещание.

Война стала испытанием на прочность, оселком, на котором проверяются все людские качества. Она проявила дремлющие до поры до времени таланты простых людей, вчерашних мужиков от сохи. Их новаторские предложения, их придумки порой приводили в восторг самых опытных технологов и конструкторов, но об этом надо писать отдельную главу повествования.

Вместе с известиями об успехах Красной Армии на фронтах стало подниматься настроение, надежда и вера сменились уверенностью в окончательной победе. Мы стали обращать внимание на такие вещи, которых не замечали в тяжелых 42-м и 43-м. Вдруг увидели, какая у нас захламленная, запущенная территория, и стали наводить порядок и чистоту. На местах вчерашних свалок стали садить деревья, и когда они зазеленели, радовались этому, как чуду, воспринимая молодые деревца как символ новой лучшей жизни.

Летом 1945 года мы наблюдали, как по Транссибирской магистрали пошли на восток воинские эшелоны для последнего сражения второй мировой войны — схватки с Японией. С переходного моста станции Ельцовка (ныне Новосибирск-Восточный) был хороший обзор: многочисленные составы с солдатами, с открытой и зачехленной техникой на платформах. У всех военных было приподнятое настроение, из вагонов звучали музыка и песни. Люди выходили провожать войска с улыбками: ни у кого не было сомнений, что это последнее сражение будет коротким и победоносным.

Напряжение постепенно спадало, и мы начали освоение мирной продукции. Это была посуда — кастрюли, сковородки, столовые приборы и т. д. Единственно только нас удивляло, что за нее со стороны начальства был не меньший спрос, чем за военную технику. Начались изменения и в обыденной жизни. В снабжении населения появилось новое — коммерческая торговля. Особенно изменились хлебные отделы — полки были полны. На прилавках лежали большие ножи, стояли весы: покупай сколько хочешь! Одна беда — хлеб коммерческий стоил очень дорого.

Начали возвращаться к родным местам эвакуированные специалисты, хотя часть из них по производственной необходимости задерживали здесь. Руководство завода принимало срочные меры, чтобы задержать в Новосибирске как можно больше людей. На территории Золотой горки спешно строились отдельные дома для желающих остаться, выделялись участки земли для садов и огородов.

Жизнь постепенно, медленно входила в нормальное русло. Но по-прежнему очень мучительным оставался вопрос городского транспорта. Люди гроздьями висели на трамвайных подножках, залазили на крыши вагонов. Многие, видя бесполезность попыток уехать, «брали на себя обязательства» добираться пешком, как бы далеко они ни жили, и тратили часы на дорогу. Завод оказывал помощь городу в реставрации разбитого подвижного состава, но его было все равно мало и это не решало проблему.

Но облик города разительно, на глазах менялся. Появился «горбатый» мост, Каменское шоссе стало именоваться проспектом Дзержинского: на нем выросли красивые дома, исчезли землянки и бараки. Завод набирал силу и расцветал, вместе с ним стали зажиточно, достойно жить и труженики нашего завода, на долю которых выпали тяжелые испытания, и которые они с честью выдержали.