Госпиталь

Масаева Зинаида Ивановна

Наш эшелон, в котором едут рабочие подмосковного завода имени Ленина, движется к Новосибирску уже восемнадцать суток. Ночью едва едем, днем стоим. На пути встречаются глубокие воронки, в которых лежат неразорвавшиеся фугасные бомбы, порой вызывающие у нас страх.

Едем в неизвестность. Родителям объяснили, что жить будет негде, каждому придется копать землянку. Ехали в товарных вагонах по нескольку семей с печкой-буржуйкой посередине. Ехали в Сибирь, где тайга, снега, морозы... И вдруг, подъезжая к мосту через Обь, увидели в ночи электрический свет. Нашей радости не было границ. Все в вагонах кричали: «Ура! Свет! Свет!» Некоторое время мы скитались на вокзале, потом нашей семье отвели полуразрушенный домик на Тоннельной улице, окна которого были вровень с землей.

В середине декабря меня определили в 7-й класс школы № 100, директором которой был человек по фамилии Кот. С благодарностью вспоминаю, что учителя ко мне относились с особым вниманием и даже нежностью, проводили дополнительные занятия, чтобы я могла наверстать упущенное. Это особое внимание ко мне вызывало ревность некоторых девочек. Особенно агрессивна была Аня. Она сразу дала мне прозвище: «Москвичка, в ж... спичка». А когда я шла домой, постоянно выбивала портфель из рук. Ее боялись... Я быстро втянулась в школьную жизнь и стала принимать участие в школьной самодеятельности. Ни один праздник не проходил, чтобы я не участвовала в нем — пела, читала стихи. Меня зауважали и сверстники, и учителя.

Все мы, школьники, особенно любили большую перемену, потому что на ней нас бесплатно поили чаем и выдавали маленькую, диаметром в пять сантиметров, булочку. Мы ее прозвали «соплюшкой» и моментально съедали.

Закончив 7 классов, я учиться дальше не пошла, несмотря на уговоры родителей. В доме было голодно, а мне хотелось получать хлеба побольше, так как 200 граммов, которые я получала по детской карточке иждивенца, были ничтожно малы. Брат угнел добровольцем в Сталинскую дивизию, без него стало совсем плохо. С фронта он так и не вернулся. Его имя вписано в «Книгу памяти» и начертано на стеле заводского монумента. Меня устроили на работу на «наш» завод, и я стала получать целых 400 граммов хлеба. Это для меня было маленьким счастьем. Идя на работу, я выкупала его в одном из магазинов, шла и отщипывала по кусочку, держала во рту, как шоколад. Но моих 400 граммов хватало только на полдороги, до Дома офицеров.

Наш завод шефствовал над госпиталем, который расположился в школе № 85 Заельцовского района. Меня включили в бригаду художественной самодеятельности. Наш первый концерт прошел с большим успехом, чего мы и сами не ожидали. А потому мы стали часто выступать и даже привлекать к участию в концертах раненых. Вспоминаю, какой прекрасный концерт мы устроили ко Дню Советской Армии! Двери всех палат были открыты. Те, кто не мог ходить, слушали наше выступление, лежа на койках, а мы пели, танцевали, читали. Особенно покорил нас своим необычным голосом узбек Ах-мет. Он был ранен в ногу и пел лежа. Его звучный мощный голос заполнял все помещения: «Ты ждешь, Лизавета, от друга привета!..» Этот голос невозможно забыть до сих пор.

Хочу вернуться немного назад. В нашей бригаде я была самой молоденькой, мне еще не было 17 лет. В госпиталь я ходила после работы каждый день, а иногда и в выходной, так как знала, что нас там очень ждут. В раздевалке висел мой белый халат. Я переодевалась и шла наверх. Первое время возвращалась домой вся в слезах. Я не могла без боли, без дрожи и страха смотреть на страдания, на отсутствие рук и ног, на слепых, обгорелых, беспомощных. Ночами снились кошмарные сны, я стонала, и мама часто меня будила. Но каждый день, преодолевая тяжелые чувства, я шла в госпиталь. Потихоньку стала привыкать к страшным картинам и, разговаривая с больными, не испытывала уже такого ужаса.

Никогда не забуду бойца по имени Саша — слепого, с обожженным лицом, ампутированными руками. Он мне говорил: «Зинуля, я самый счастливый человек. Меня кормят, умывают и одевают. Я опять вернулся в детство, стал маленьким ребенком», — а из слепых глаз катились слезы. Вместе с ним плакала и я. Но слава Богу, что он не видел моих слез, потому что жалость в таких случаях — плохой помощник. Я свободно ходила по всему госпиталю, заглядывала в каждую палату, дежурила у тяжелораненых, писала за них письма, поздравления родным, рассказывала новости, читала стихи, поскольку знала их множество, и кормила слепых.

Я никогда не забуду Володю Котина, нежно влюбленного в меня, этого мужественного офицера, который, спасая генерала, чуть не сгорел в танке. У него обгорели все пальцы на руках. Ему сделали уникальную по тем временам операцию — распилили ладонь и вставили клин. Было нестерпимо мучительно видеть его страдания, когда от боли он закрывал глаза, чтобы не стонать. Он читал мне стихи: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты...» Мне было стыдно перед другими ранеными уделять Володе больше внимания, я уверяла его, что скоро вернусь, и шла к другим — таким же забинтованным и стонущим.

Так прошла зима 43-го года. Я часто вспоминала потом, как меня оберегали мои ангелы-хранители, когда я возвращалась из госпиталя в 10 часов вечера и шла одна по черным неосвещенным улицам через полгорода, проходила вокзальный тоннель, дрожа от страха, ведь в те времена все жутко боялись «Черной кошки», свирепствовавшей на улицах города.

Нередко бывало, что перед самым уходом прибывал эшелон с новыми ранеными, и начальник госпиталя просил задержаться, чтобы помочь перетаскать и устроить всех. И вот мы, полуголодные девчонки, таскали по лестницам на носилках больных. Четверо — на одни носилки. Руки немели, глаза, казалось, выскакивали из орбит, подгибались ноги, но пока не уложим последнего раненого — не уходили. А это было иногда далеко за полночь. И опять я шла, вернее, плелась, обессиленная, через жуткий тоннель домой. Сколько переживаний я доставила маме своими поздними приходами домой!

Наступила весна. Госпиталь расформировали, школу стали готовить к новому учебному году. Наше шефство закончилось. Но я еще долго получала от Володи нежные записки, написанные им его «новыми» пальцами. Жаль, что не удалось их сохранить...

Много раз у меня появлялось желание написать в газету — а вдруг кто-то остался в живых, вдруг кто-то помнит госпиталь в 85-й школе и нас, полуголодных «артистов», которых изредка подкармливали с разрешения начальника госпиталя. Он очень заботливо и с уважением относился к нам: «Ваш приход, как элексир жизни, помогает людям быстрее выздоравливать», — говорил он.