Дом моей судьбы

Орлова Кира Ивановна

Вот уже много лет я хожу в этот удивительный дом, ставший моей судьбой, моей жизнью, моим храмом. В этом доме я страдала, радовалась, влюблялась, боролась, я жила! Я говорю о «Красном факеле», частью которого мне посчастливилось быть на протяжении шести десятилетий. Я была свидетельницей того, как он вырвался вперед и стал на равных с лучшими театрами страны, я была свидетельницей его пути на вершину славы и расцвета.

Невероятно, но в этом провинциальном городе, за тысячи верст от столицы, родилось и сформировалось необыкновенно яркое созвездие артистов, в котором каждый, буквально каждый, был штучным, но вместе с тем это был единый ансамбль, в котором никто не затмевал других, в котором блистал каждый. Это был фейерверк, захватывающий парад талантов!

Мы, молодежь, пришедшие в театр в тридцатых годах, робко входящие во врата искусства, смотрели с почтением на старших товарищей, познавших тайны драматического творчества, приобщившихся к высокому искусству «Факела», — Николая Северова, Аркадия Аржанова, Веру Белоголовую, Николая Кудрявцева, Николая Михайлова. Какие таланты! Один одного лучше! Когда шли спектакли, зал замирал — так пронзительны они были, так потрясали до глубины души.

Я до сих пор убеждена, и никто меня не переубедит, что наш «Красный факел» стал одним из основополагающих звеньев духовной культуры города. Город еще был плохо радиофицирован, кинофильмов было мало, но был ТЕАТР, который пробуждал в людях высокие чувства, учил добру и свету, нес культуру. И это не только мое личное мнение: бывая на гастролях, идя по улицам города, я часто встречаюсь с людьми, которые останавливают меня, благодарят и заявляют, что они выросли на нашем театре. И я думаю, что в развитии и становлении Новосибирска как крупного центра есть заслуга и нашего «Факела».

Театр нес в себе лучшие традиции русской драматической школы, был приверженцем реализма, решительно отвергая все, что выходило за рамки жизненной правды. Советская драматургия, делавшая еще первые шаги, не всегда давала актерам богатый материал. Среди пьес немало было схематических и прямолинейных произведений, но актерское мастерство было столь высоко, что артисты сплошь и рядом создавали глубокие и значительные образы, далеко превосходившие то, что давали драматурги.

Вспоминаю себя, молоденькую актрису, спешащую в театр. На ногах — тапочки и шерстяные чулочки, на теле — брезентовая куртка, на голове — шаленка, и вот в таком виде, в мороз, бегу через весь город на работу. Всегда бегом, потому что иначе пропадешь с холоду. Но что за чудо! Стоит только переступить порог нашей проходной будочки, как весь будничный мир отступает, как поднимается настроение, как попадаешь в иной мир, где нет места мелкому, низкому, примитивному. Какая радость общения друг с другом! Мы собирались в фойе в свободное время и разговаривали. Всегда о чем-то прекрасном, высоком, зовущем. Как много знали наши старшие товарищи и как много дали нам, молодым! Атмосфера творчества, товарищества была удивительно чистой и красивой.

Как-то мы отдыхали в сочинском доме творчества, в заезд провинциальных актеров, с Агароновой и Михайловым. Пляжик небольшой, и невольно слышишь разговоры коллег из других городов. Это было что-то чудовищное: сплошное перемывание грязного белья, сплетни и пересуды. Елена Ге-расимовна Агаронова, мудрая женщина, тогда сказала врезавшуюся в память фразу: «Кирочка! Какое счастье, что в нашем театре никогда не было ничего подобного!»

И в самом деле — не было. Хотя мы все люди, можем завидовать и ревновать, но не позволяли себе опускаться до этого. Вера Павловна Редлих, наш художественный руководитель и наша ярчайшая звезда, всегда говорила: «Это никогда не должно проникнуть в наш театр. У нас порядочный и чистый театр!»

На нас обижались коллеги: «Почему вы никогда ничего не рассказываете о себе?» — «Да нам нечего рассказывать. У нас все нормально». Мы все были спаяны воедино, и нам нечего было выплескивать. В нас не было грязи, мы жили благородными порывами, и это было уникально!

Когда началась война, то это благородство, эта возвышенность нашего театрального коллектива получили подтверждение в реальной жизни. Из газет мы узнали о том, что Ленинградский академический театр им. Пушкина (Александринка) после эвакуации никак не может найти себе пристанища и живет в вагонах — нигде его не принимают. Нас собрал директор театра Серафим Дмитриевич Иловайский и сказал: «Товарищи! Мы — меньший театр, чем Александринка. У него труппа гораздо больше нашей. Им очень трудно найти для себя помещение. Я предлагаю: отдадим наше здание ленинградцам, а сами временно уедем куда-нибудь по соседству. Скажем, в Кузбасс». И что же вы думаете? Мы отдали наш театр без единого ропота. Больше того, мы оставили им все декорации, оборудование, забрав с собой только мягкую утварь. Наши квартиры вместе с обстановкой мы тоже отдали в пользование эвакуированным коллегам, забрав с собой лишь постели и одежду. Приняв ленинградцев, мы бегали к ним в наши бывшие квартиры, стремясь поудобнее устроить, подкормить, угостить. А сами затем уехали в Сталинск (Новокузнецк) и Прокопьевск, где пробыли до мая 1943 года. Война была для нас временем испытания на прочность: работы было так много, что некогда было даже пожаловаться на усталость. С первых же дней мы стали давать концерты в цехах, иногда по три подряд сразу, один за другим, для смен, выходящих на работу. После завода — репетиции, затем спектакль, а еще путевки в рабочие общежития.

Все мы трудились на воскресниках — строили бараки для эвакуированных рабочих. На них работали с энтузиазмом все — и заслуженные, и ведущие артисты, и наши руководители, и даже вели соревнование между собой. Отработав более полутора лет в Кузбассе, мы вернулись в родной город, где нам предложили абсолютно неприспособленное для театра помещение клуба им. Клары Цеткин. Мы взялись за пилы и топоры, за мастерки и кисти: сооружали пристройку, расширяющую сцену и помещение для декораций. Ютились в коммуналках, в которых даже ванная считалась жилой комнатой.

В середине 1944 года ленинградцы вернулись домой, в стены Александринки, а мы — в «Красный факел». Но радость возвращения была омрачена: наши гости оставили нам голые стены и в квартирах, и в театре, прихватив с собой буквально все, что можно было увезти. Первое ощущение от увиденного — шок. Но едва оправившись от него, мы не стали злиться, проклинать, писать вдогонку гневные петиции. Бог с ним, с добром, наживем новое. В конец концов ленинградцам тоже нужно было все это — возвращаются-то на пепелище. Зажав себя в кулак, начали жизнь почти сначала.

Но зато когда в 1950 году театр поехал в Питер на гастроли, принимали нас как самых дорогих друзей. Один за другим выходили на сцену актеры и благодарили за то, что поддержали их в годы войны, называли нас спасителями и выражали восхищение человечностью и щедростью сибиряков. Находили такие слова, что мы сами плакали.

А какие были аншлаги! Какие аплодисменты! Когда мы, разгримировавшись, выходили из театра, то нас встречали выстроившиеся шеренги людей, которые кланялись нам земными поклонами и говорили: «Спасибо вам, родные! Спасибо за ваш талант!» Каждый хотел что-то дать от себя — открытку, сувенир, цветок. Мы понимали, что это было двой-- ное признание — нам как актерам и как жителям города, давшего в годы войны приют, кров и хлеб тысячам ленинградцев. Это был подлинный триумф!

Гастроли в Питере показали всей театральной общественности, что в Сибири есть, оказывается, удивительный театр, что здесь светит настоящий факел театрального драматического искусства, способный покорять сердца и волновать души. И что тут началось! На нашу труппу буквально накинулись: нас стали раздирать по частям, сулить золотые горы, делать заманчивые предложения — всем хотелось получить наших актеров. И тогда Вера Павловна Редлих, наш худрук, наша Пассионария, наша Долорес Ибаррури, как мы ее тайком называли за ее страстность и темперамент, за ее умение так сказать слово, что душу перевернет, собрала нас: «Товарищи! У нас великолепный театр! Великолепный! Созвездие талантов, мы столько лет создавали этот блестящий коллектив, мы научились жить одной душой, одним сердцем, неужели вам хочется это разрушить?» Мы заорали: «Не-е-ет!» И никто не ушел! Мы отпустили только двоих. Один из них — Евгений Матвеев, которому открывали двери сразу пять столичных театров. Остальные остались ради нашего братства и нашего союза! Хотя здесь золотых гор никто не обещал, хотя жилье было далеко не у всех... Но уж такими мы, факельцы, были.

В 1951 или 52-м году мы гастролировали в Москве. И опять пресса была сногсшибательная. Нам посвящали целые полосы, в газетах красовались наши фотографии, критики всерьез называли нас сибирским МХАТом. Театр гремел! Авторитет его был столь высок, что любой из нас, вздумай он уйти, был бы без разговоров немедленно принят в любой театр, так высоко мы котировались на московской актерской бирже. И при этом никто бы не поинтересовался, долго ли человек трудится на сцене, главное было принадлежность к «Красному факелу» — это дорогого стоило, это много значило! Все знали: в «Факеле» случайных людей не бывает. Вера Павловна очень строго принимала в труппу людей. Своим безошибочным чутьем она сразу же определяла — «факелец» ли этот молодой человек или нет. И будь он даже очень одаренным, но если по своей внутренней линии он выражал другую эстетику, говорил как бы на другом языке, ему отказывали. Попасть в театр «Красный факел» было очень нелегко и очень почетно.

И вот что удивительно, никогда мы, актеры, не были избалованы большими деньгами, мало кто может похвастать накопленным богатством. Но мы и не стремились к нему! Деньги для подавляющего большинства из нас значили очень немного, мы умели довольствоваться необходимым, но были богаты духовно и этим богатством дорожили больше всего на свете. Мы жили истинными ценностями, которые ни ржа не портит, ни моль не ест: мы жили высоким, и это давало нам ощущение полноты и радости жизни. Спасибо тебе, «Красный факел», за то, что ты дал нам это!