В институт — на полуторке

Полян Валентина Ильинична

Мы — это мои мама, бабушка и двенадцатилетняя я, бежим из Западной Украины от войны. Сначала уехали в Донбасс, потом долгие месяцы ехали в Узбекистан, меняя и продавая в дороге вещи. Там мы пожили недолго — узнали, что наши родственники перебрались в Сибирь, и решили соединиться с ними. Опять поезд, опять продажа вещей, и вот, наконец, Новосибирск! Место назначения — строящийся завод «Тяжстанкогидропресс». Стоял ноябрь, было холодно, и город был покрыт снегом. Да, собственно, города-то и не было. По крайней мере, там, где нам предстояло жить, — несколько бараков, строящиеся цеха и пустыри, пустыри... Унылое место! Не думала я тогда, что останусь навсегда в этом неуютном и холодном краю и что полюблю его.

В комнате, куда нас поселили, стояли в три этажа топчаны — там уже ютились шесть семей, теперь к ним добавилась и седьмая. Размещались так: внизу спали старики, на втором «этаже» — взрослые, на третьем — мы, ребятишки. Никто не брюзжал, не жаловался на тесноту, никто не ругался — жили дружно: не могу припомнить ни одного скандала. Несмотря на дикие условия, люди держались очень достойно.

Особенно тяжело приходилось нашей семье — после двух эвакуации у нас почти не осталось вещей, не было продуктов, и мы голодали. Чтобы как-то поддержать себя, ходили на покрытые снегом поля, рылись в мерзлой земле от темна до темна в поисках невыкопанной картошки и, можете себе представить, сумели таким образом набрать почти мешок!

Наконец мама сумела устроиться на работу в один из цехов завода экономистом, и я ходила ей помогать таксировать наряды. В цехе, несмотря на то, что не было крыши, уже работали станки и давали продукцию. Мамино рабочее место было в выгороженном небольшом помещении, где горел «козел» и где было скудное тепло. С едой стало полегче — у нас появились карточки: мамина, рабочая, и наши — иждивенцев. Но еды все равно не хватало, и бабушка даже начала опухать от недоедания — стремясь подкормить меня, она отрывала кусок от своего пайка... Теперь это покажется странным, но даже голод мы не воспринимали как нечто ужасное, не было чувства униженности или озлобленности — с голодом мирились как с естественным состоянием. Но если с едой плохо, то с одеждой — еще хуже! Мы все вконец износились. Приобрести одежду можно было только по ордерам, которые выдавались очень редко и в основном передовикам производства, поэтому когда мама приходила в дом с ордером, это было счастьем. Один раз она получила по ордеру кусок ткани — гобелен. Обычно им обтягивают мебель. Но это — обычно, а в тот раз из него сшили блузку для меня, а из остатка получился коврик! В том же году у меня появилась еще одна обновка — юбка из сатина. В таких нарядах я щеголяла в девятом классе.

С обувью дела обстояли просто безнадежно. На ногах у меня были грубые ботинки, латанные-перелатанные, давно потерявшие форму, раскисшие и растоптанные. И как же я мечтала о туфельках! И вот однажды судьба улыбнулась мне: маме по ордеру выдали... сапоги. С ними мы пошли к сапожнику, чтобы он сшил из них для меня туфельки по последней моде — на низком каблучке, с перепонкой на пуговке. И надо же было случиться, чтобы сапожник ошибся меркой и сшил туфли на размер меньше! С надеждой, что они разносятся, мы их забрали, и я отправилась в Бугринскую рощу на какой-то праздник, а это километра три-четыре... Туда я еще как-то шла, а вот обратно... Придя домой, рухнула на кровать со стертыми в кровь ногами. Но мысль, что мои драгоценные, долгожданные туфли могут продать, была для меня так невыносима, что когда пришла мама, я пустилась в пляс, чтобы доказать, как они хороши. Но маму обмануть не удалось, и с туфлями пришлось распрощаться...

На «Расточке», где мы жили, не было школы, и мы ходили довольно далеко: на территорию нынешней областной больницы, в школу № 63. Она располагалась в нескольких приспособленных деревянных домиках, но зато какие в ней были учителя! Энтузиасты, умницы, интеллигенты, вдохновенные личности, зажигающие словом, увлекающие своими науками. У них даже средние ученики могли быть уверены, что поступят в вуз, — такую они давали выучку! В школу мы ходили через речку Тулу. В те годы это была чистая полноводная речка с красивыми берегами. В ней купались и ловили рыбу, что сегодня невозможно даже представить — так изуродовали прекрасную реку всего за полвека! Весной Тула бурлила, кипела, выходила из берегов и непременно сносила мост, по которому ездили машины и ходили люди. Это ежегодное событие мы, школяры, воспринимали с ликованием: дорога в школу была отрезана! Каникулы среди учебного года! Особенную радость доставляло сознание, что другие учатся, а мыто нет! Как здорово! Неделю, а то и больше, пока мост водворяли на место, мы носились по улицам, радуясь солнцу и весне, а потом с удовольствием возвращались за парты, потому что свою школу все-таки любили.

К десятому классу вышел указ о раздельном обучении девочек и мальчиков, и нас перевели в школу № 70, что у кинотеатра «Металлист». Дорога стала занимать более часа, транспорта — никакого. И когда проводились какие-то мероприятия, приходилось ходить в школу два раза на дню. Без приключений не обходилось. Однажды после занятий во вторую смену нас с подружкой встретили четверо парней, перегородив единственную среди снега тропинку. Сначала потребовали денег, а потом, наставив пистолет, приказали снять шапки и пальто. Был мороз 35 градусов с ветром. Мы остались в одних платьицах и побежали назад в школу. Убегая, наши грабители бросили назад мою муфточку, за что я им до сих пор благодарна: у меня уже были обморожены пальцы рук, и неизвестно, чем бы закончилось еще одно обморожение. Вспомнила этот случай не для того, чтобы пожалеть себя, а для того, чтобы рассказать, что было дальше. В школе нам посочувствовали, сбегали куда-то за одеждой и проводили к одной из близживущих одноклассниц, чтобы мы могли хорошенько выспаться и прийти в себя после происшествия. Этому взрослые придавали большое значение, потому что назавтра предстояла контрольная работа, и надо было, чтобы мы ее не пропустили. Сейчас бы сказали: какая контрольная после такого стресса? А тогда учеба ставилась на первое место, и это было правильно. Попутно замечу, что милиция сработала оперативно: грабителей задержали в тот же вечер...

Закончив школу, я проработала год на заводе, скопила денег на одежду и поступила в педагогический институт на факультет русского языка и литературы. Сбылась моя давнишняя мечта. Но поступить оказалось куда легче, чем в него ездить.

Сегодня путь с берега на берег не представляет никакой сложности — садись себе в комфортабельный вагон метро и через несколько минут ты уже перемахнул через реку. А тогда, в пятидесятые годы, это было настоящее путешествие. И если мне приходилось далеко ходить в школу, то попадать в институт было целой проблемой. Вы поймете, насколько неудобным и неприспособленным был Новосибирск, если я вам расскажу, как же я добиралась на учебу.

Мой маршрут был такой: от «Расточки», то есть от нынешней площади Сибиряков-Гвардейцев, до станции Новосибирск-Западный — пешком. Потом надо было садиться на электричку, расписание которой было очень неудобным: занятия в институте начинались в три часа, а она шла в 12 часов дня. За пятнадцать минут мы доезжали до станции Новосибирск-Главный, и надо было думать, чем занять себя до начала занятий. Если погода позволяла, садились в скверике, чтобы готовиться к семинарам. Доставали учебники и конспекты, если нет, — то оккупировали институтские подоконники.

Куда предпочтительней было добраться через понтонный мост на попутке. Делалось это так. Доходили до сада Кирова. За ним, за тоннелем, на углу стоял магазин, который почему-то называли еврейским. Вот у этого магазина часто останавливались порожние грузовики, возившие кирпич куда-то в сторону «Сибсельмаша». Шоферы охотно брали нас, студентов, с собой. Мы забирались в кузов и ехали стоя, с ветерком, в клубах красной кирпичной пыли. Машины тормозили неподалеку от института, что было очень удобно, — возле Чернышевского спуска. Мы выпрыгивали и начинали счищать кирпичную пудру с одежды, лица и обуви. Плохо, что такие поездки требовали частых стирок — с мылом-то было плохо.

Занятия заканчивались около восьми-девяти вечера, и опять на электричке нельзя было уехать. Мы возвращались целой группой, голосуя на понтонном мосту попутным машинам. Не все, конечно, останавливались, да и машин в то время было мало. Но те, кто подвозил, денег с нас не спрашивали. Уезжали по очереди: первыми те, кто сильнее замерзал, а мерзли мы страшно — и потому, что много времени доводилось проводить на улице, и потому, что одежонка была плохонькой. Долгие-долгие годы я сохраняла в себе ощущение жуткого, проникающего до каждой клеточки холода... Домой добирались к 11—12 часам...

И какое же было облегчение, когда от «Расточки» пустили трамвай! Правда, ходил он без всякого расписания и не чаще, чем раз в час, но если повезло, мы добирались до Западного королями!

На дневном я проучилась всего курс — жили мы бедно и маминого заработка не хватало даже на еду. Спасибо ей, что выдержала целый год и дала мне возможность хоть немного побыть настоящей студенткой. Я перевелась на заочное и отправилась опять на завод, который и стал моей судьбой.

И все-таки годы нашей юности были прекрасны! Они были наполнены воодушевлением великой Победы в страшной войне, огромными надеждами и энтузиазмом. А как мы любили свой неустроенный Новосибирск! С каким удовольствием гуляли по Красному проспекту, как любовались его красотой! А оперный театр? Мы не пропускали ни одного спектакля. В любой мороз, по льду через Обь пешком — ради прекрасных мгновений встречи с искусством! И никогда не позволяли себе войти в этот храм в будничной одежде, из последнего выделяя средства на нарядное платье, на туфельки. Потому что кто хочет, тот ищет пути, а кто не хочет, тот ищет оправдания. Мы хотели жить полной жизнью и жили ею!