Здесь в каждой веточке цветет моя любовь

Амшинский Николай Николаевич

Новониколаевск, город моего солнечного детства! С каким нежным чувством я вспоминаю твои дощатые тротуары, прилепившиеся друг к другу домики, твои просторные улицы, на которых было столько мест для мальчишеских забав и озорства!

Приехал я сюда в 1923 году, когда мне стукнуло девять лет. Наша семья расположилась тогда в самом лучшем, на мой взгляд, месте — на улице Колыванской. Лучшем потому, что рядом с нашим домом была самая прекрасная городская фабрика — конфетная. Фабрика была окружена высоким деревянным забором, возле щелей которого мы несли караул: знали, что рано или поздно отворится дверь черного хода и оттуда выйдет человек с тазом, полным бракованных карамелек. Брак-то был пустяшный: подушечки кривоватой неправильной формы, слегка примятые, но на вкус это ни капельки не влияло! Человек вываливал карамельки в стоящий возле дверей ящик и уходил. Тут мы радостно сигали через забор и, набив конфетами кульки, дня три-четыре наслаждались карамельками, угощали родных и друзей.

С Колыванской улицы открывался чудный вид на собор Александра Невского — наш дом находился как бы в низине, а храм мощно стоял на зеленом холме и смотрелся богатырем: и потому, что он был выше всех строений, и по тому, что вид на него не перегораживал построенный позже виадук — железная дорога шла прямо через Красный проспект, стелилась по земле. Когда шел поезд, возле шлагбаумов выстраивались длинные вереницы повозок, пролеток и редких автомашин.

Мой отчим был крупным милицейским начальником. Мне казалось — генерал, потому что он носил ромбы в петлице. Вскоре мы получили новую квартиру, и не где-то, а на улице Гудимовской, ныне Коммунистической. Как я понимал, поселиться на Гудимовской было очень престижно, потому что именно на ней проживали самые высокие начальники Сибкрая. Новосибирск ведь тогда был краевым центром, объединявшим целый ряд областей. Он был главнее Томска, Кемерова, Барнаула! Жил на нашей улице сам Роберт Индрикович Эйхе — председатель Крайисполкома и его правая рука — Федор Павлович Грядинский, и другое руководство также имело здесь квартиры в добротных домах. Наш дом для милицейского начальства был двухэтажный, а находился он примерно на месте нынешней областной библиотеки. Он был настолько высок по сравнению с другими строениями, что мы придумали себе такое развлечение: забирались на крышу и любовались на панораму города. С нашей крыши открывалась перспектива на весь, уже тогда далеко разбросанный, Новониколаевск. Мы брали у одного из приятелей подзорную трубу и наблюдали даже пляж Бугринской рощи! Нигде на своем пути глаз не встречал препятствий — настолько еще низкорослым был будущий гигант.

Город тех лет дарил нам кучу удовольствий и развлечений. Он был по-деревенски безопасен, и потому мы были свободны, ходили без сопровождения взрослых куда душа ни пожелает. По улице Коммунистической, ныряющей под насыпь железной дороги, мы ходили купаться на Обь. Неподалеку была пристань с очень красивым дебаркадером, и мы часто купались прямо возле него. Мест для купания было вообще очень много. Та же речка Каменка, широкая, но мелкая, имела кое-где глубокие места, в которых можно было прекрасно искупаться неподалеку от дома. Теперешняя молодежь не видела этой речки, давшей название и улице, и целому району. А ведь текла она почти по самому центру и даже пересекала Красный проспект перед тем, как соединиться с матушкой-Обью. У Каменки были крутые берега, и ее устье венчали огромные гранитные глыбы, между которыми она и бежала к Оби. Потому и называли ее Каменкой.

Купались мы и в Ельцовке. К ней мы бежали по Красному проспекту, прихватив с собой удочки. Прекрасная была рыбалка в Ельцовке! К слову сказать, Красный проспект тогда не был таким ровным, как сейчас. В пору, о которой я говорю, на подходах к Ельцовке он нырял к низенькому мосточку, а затем снова круто поднимался. Потом, за площадью Калинина, он снова шел вниз, спускаясь ко второй Ельцовке, где рос густой лес, где было лесничество и где располагались «заимки» — дачи начальников.

Рыбная ловля на Ельцовке доставляла нам особенную радость. Здесь мы варили уху, разводили костры. И, начитавшись книжки о Маугли, сами становились летающими мальчиками. Молодые березки окаймляли Ельцовку с обеих берегов, и мы вытворяли такие фокусы: заберемся вдвоем на гибкое деревце, оно низко сгибается к земле. Потом один из нас отцепляется от его веток, а тот, кто остается, летит вместе с распрямившейся верхушкой к небу и затем, используя инерцию движения, перелетает на другой берег речки. Высший пилотаж заключался в том, чтобы не просто перемахнуть речку, а еще и уцепиться за березку на противоположной стороне. Дух захватывало от таких полетов!

Но однажды мы жестоко поплатились за свое баловство. Один из нас, пока мы отвлеклись на приготовление ухи, спикировал в реку на торчащую из воды корягу и срезал себе, словно ножом, половину ягодицы! Не знаю, кто мне прошептал в уши путь к его спасению: я схватил котелок с горячей водой, плеснул ею на страшную рану и приставил отрезанную половину на место. Своими рубахами мы перемотали нашего товарища, и я, как самый сильный, поволок его на своей спине наверх, к лесничеству. Там мне дали лошадку, и мы поехали на улицу Рабочую (Чаплыгина), где находилась «Скорая помощь». Увидев следы моего «лечения», врач спросил: «Это кто же додумался так сделать?»

— Я — довольно испуганно пролепетал я.

— Правильно! Молодец! Иначе истек бы кровью твой приятель и вы бы его не дотащили. А так кровь свернулась.

В общем, спасли мы парнишку и забав своих после этого происшествия не оставили.

Каждая улица по неписанному закону имела свои ватаги — эдакие бойцовские дружины. Наша, Гудимовская, долгие годы считалась непобедимой. И кто только не ходил на нас войной! И Фабричная, и Закаменка, и другие прочие, но наши дрались лучше всех на кулачках и ходили гоголем — знай наших! Жаль, что в период апогея этих сражений я еще был мальцом и в боях не участвовал, а то бы я им показал — в пионерском отряде я был самый сильный, хотя сражался с ребятами постарше и покрупнее.

О пионерском отряде особый разговор. Я горжусь тем, что был одним из первых пионеров города. Наш пионерский отряд находился не в школе, а в отдельном помещении, стоящем на задах обкома партии. В отряд принимали ребят разных возрастов. В нем было весело и очень интересно. Вернемся из школы, сделаем уроки и мчимся в отряд. Здесь работали кружки и спортивные секции, нас водили на экскурсии, на прогулки в лес и на рыбалку. Ходили мы строем, трубя в горны и стуча в барабаны, вызывая жгучую зависть остальной ребятни.

Больше всего мне запомнился момент, когда в гости к нам в отряд пришел не кто иной, как знаменитый командарм, герой гражданской войны и революции, маршал Семен Михайлович Буденный.

Вы представляете, как это — увидеть человека, про которого мы пели лихие песни?

Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!
Пусть гром гремит, пускай пожар кругом,
пожар кругом, Мы беззаветные герои все!
И вся-то наша жизнь есть борьба! Борьба!
Ведь с нами Ворошилов — первый красный офицер.
Мы все сумеем кровь пролить за СССР!

И вот этот самый человек перед нами! Я даже не столько слушал и запоминал, что он говорил, сколько во все глаза глядел на легендарного полководца. Но все-таки запомнил, что он сказал: пионерам надо быть сильными и смелыми и заниматься физкультурой. После чего Семен Михайлович начал демонстрировать, какой он есть геройский человек и какой прекрасный гимнаст. Прямо в галифе и в сапогах он легко подтягивался на перекладине, свободно делал всякие упражнения на гимнастических снарядах. После этого посещения мы удвоили свое спортивное усердие, и не было среди нас мальчишки, который бы не мечтал стать похожим на Буденного!

Летними вечерами мы любили ходить в Первомайский сквер. Вернее, сквера там еще не было, только-только снесли дома, стоявшие напротив Дома Ленина, и на их месте образовалась громадная площадь. На ней устраивали световые газеты. На самом-то деле это была никакая не газета, а самое настоящее кино! Между двумя столбами был натянут белый брезент, а неподалеку от него стояла хижинка на курьих ножках. В ней сидел механик и крутил кино. Крутил — правильное слово, потому что механик и в самом деле вертел ручку аппарата. Показывали фильмы Чаплина и другие художественные картины. Толпа собиралась громадная. Жившие неподалеку приносили из дому скамеечки и табуретки, умельцы приспосабливали к трости сиденьица, а большинство стояло. От желающих покрутить ручку киноаппарата не было отбоя, потому что это интересно и потому что в это время можно присесть. Просуществовала эта газета несколько лет, а потом канула в лету.

Одно из сильнейших впечатлений, запавших в душу на всю жизнь, — похороны знаменитого красного партизана и героя гражданской войны Петра Щетинкина, погибшего в 1927 году в Монголии. От вокзала к центру двигалась скорбная процессия. На лафете орудия стоял гроб с телом героя. Сразу за гробом шел оседланный вороной конь. Он шел низко опустив голову. Один. Это был боевой товарищ Щетинкина, и он провожал в последний путь своего друга. И уже за ним, словно признавая его право открывать траурное шествие, шли городские руководители и военные.

Фигура коня выражала столько, скорби и горя, что невозможно было без слез наблюдать эту пронзительную картину. Люди плакали. Шествие свернуло во двор Дома Ленина. Здесь, в сквере Героев революции, и нашел свое последнее пристанище Петр Щетинкин. Его похоронили под звуки ружейного салюта.

Несмотря на то, что мой отчим был большим начальником, жили мы скромно. В тридцатые годы существовал так называемый партмаксимум, выше которого никто не имел права получать. Деньги были немалые — 240 рублей, но и не великие. Был еще и партминимум, меньше которого не платили. Думаю, это было правильно и справедливо.

Воспитывали нас на революционных примерах и традициях. Нам было очень хорошо известно имя старого большевика, активного участника Октября в Сибири — Вениамина Давыдовича Вегмана. Он пользовался огромной популярностью в городе, и не было человека в 20—30-х годах, кто бы его не знал. Он был активнейшим коммунистом — заведовал Сибархивом, возглавлял Общество старых большевиков, был членом крайкома, состоял в редколлегии журнала «Сибирские огни». Его имя было присвоено Бийской улице (сейчас это Депутатская), и не было ни одного крупного мероприятия в Новосибирске, в котором бы он не участвовал. Это был красивый человек с огромным лбом и пышной, как у Карла Маркса, шевелюрой. В краеведческом музее, на углу Красного проспекта и ул. Спартака, была воспроизведена в натуральную величину камера бывшего политкаторжанина Вегмана в Забайкальских рудниках. Эта камера производила жуткое впечатление: каменный мешок с цепями и кандалами на стенах. Она символизировала собой те ужасы, которые претерпевали борцы с царизмом.

В 1933 году Новосибирск очень торжественно отметил 60-летие почетного гражданина города Вегмана, а в 1937 его пришли забирать! На каторге Вениамин Давыдович заработал себе рак горла, и у него была вставлена маленькая серебряная трубочка с клапаном. Когда он говорил, то открывал и закрывал клапан рукой. При аресте ему вспомнились ужасы застенков, и чтобы избежать новых издевательств, он при всех вырвал свое искусственное горлышко и умер. Умер свободным человеком! Так закончил свою жизнь этот замечательный человек, о котором сегодня напрочь забыли.

1937 год стал роковым не только для Вегмана, но и для многих тысяч новосибирцев. На нашей Коммунистической улице пошли повальные аресты. В одну из ночей увели и моего отчима. Думаю, что конвоировали его недолго: достаточно было пересечь Красный проспект и пройти несколько шагов по той же Коммунистической. Здесь располагались опричники из НКВД, здесь велись допросы и были застенки. Этот отрезок моей родной улицы от Красного до Сереб-ренниковской вызывал страх. И люди здесь без особой нужды не ходили...

Сидел ли отчим в городской тюрьме — нынешнем речном колледже — или где-то в другом месте, не знаю. После ареста он больше не вернулся домой.

Арест отчима перевернул нашу жизнь: семья оказалась семьей врага народа. В Томском университете, в который я поступил еще до этого события, меня взял на заметку профессор, поскольку моя курсовая работа была опубликована и признана научной статьей. Профессор предложил мне продолжить обучение в аспирантуре. Я с радостью согласился и пошел в партком за разрешением. Там мне сказали: «Иди и больше не появляйся! Радуйся, что мы дали тебе доучиться!»

И даже во время войны клеймо члена семьи врага народа продолжало меня преследовать. Воевал я с 1942 года до Победы. Дослужился до высокой должности — до адъютанта Главного автомобильного управления Красной Армии. Это была полковничья должность, и в моем подчинении было полтора десятка старших офицеров, хотя сам я носил лейтенантские погоны. Все мои подчиненные неоднократно представлялись к наградам. Начальник штаба представлял к награждению и меня, но в СМЕРШе ему всегда говорили: «Опять ты его продвигаешь? Пусть скажет спасибо, что мы ему дали возможность пистолет на боку носить!»

Когда закончилась война, я попал в Москву. Имел хорошую работу и приличное жилье в самом центре — на улице Горького. Но тянуло на родину. И однажды я махнул на все рукой, купил билет, сел в поезд и покатил в город своего детства. Эта поездка врезалась в мою память состоянием счастья, состоянием радостного предвкушения от встречи со своим родным Новосибирском. Я даже написал такие стихи: И вновь стучат вагонные колеса, И поезд на Восток меня уносит вновь — К родным краям, где нив густы колосья, Где в каждой веточке цветет моя любовь.

Любимый край! Поля, долины, горы
И рек-богатырей хрустальная волна,
И город мой, где жизнь была полна,
Как чаша полная вина.
И круг друзей, с кем я делил досуг,
И книжный шкаф, где строй моих подруг
Плечом к плечу в тисненых переплетах
И мыслей, и дерзаний, и полетов
Мне так понятны, так же мне родны,
Как город мой моей родной страны!