А может, все было зря?

Удалая Раиса Силантьевна

В 1971 году это было. Сидела я в своем канале,работала, вдруг прибегают ко мне контролеры, технологи, кричат, плачут: «Рая! Рая!» Я думаю,что случилось? Война? С детьми что? Обмираю прямо. А они опять: «Силантьевна, вылезай давай!»

Вылезла я, а они давай меня в воздух подбрасывать, целовать. Я ничего не понимаю. А потом оказывается: по радио только что объявили, что меня орденом Ленина наградили. А я ничего не знаю, клепаю себе... Тридцать восемь лет я клепала самолеты, вернее сказать, воздухозаборники для них. Это такой ящик метр на полтора, внутри него четыре шланга и окошечко узенькое. Вот туда и залажу. Беру с собой ящик с заклепками, сверлю, зенкую, вставляю заклепочку так, чтобы она была наравне с обшивкой, так, чтобы ее потом потоком воздуха не вырвало и в двигатель самолета не затянуло. Иначе быть беде! Там тысячу раз перекрутишься то на коленях, то вверх лицом, то вниз — три тысячи заклепок за смену!

Помню, Дементьев к нам приезжал, министр авиационной промышленности. Было это еще при покойном директоре Глебе Алексеевиче Ванаге. Навел он тогда всяких генералов, начальства всякого пропасть. Я как раз клепала заднюю обшивку, сидела спиной к окошечку, и мне не было ничего ни видно и ни слышно — шум у нас большой и вибрация. Клава, напарница моя, она снаружи работала, кричит мне, а я не слышу. Она опять кричит, а я опять не слышу. Потом уж близко к окошечку подошла да как закричит матом:

— Рая, так твою мать!

— Вот теперь слышу!

Тут такой хохот раздался, что весь шум перекрылся. Выглядываю: ой! сколько начальства! Вылажу, они стали меня спрашивать:

— А как вы там? Ведь там же пространство такое узенькое, а вам еще надо работать?

— А вот так! — говорю. — Залезьте сами, попробуйте! На заводе клепки много всякой, даже два клепальных цеха есть. Но воздухозаборников надо на каждую машину всего две штуки, а залезть в него может только кто-то маленький. Женщина замуж выйдет, родит, располнеет, у нее животик появится, тазик раздастся, и все! Не развернуться ей там! Мужчина тоже должен быть маломерочкой худеньким. А я росточком невелика и из себя не толстая — этот воздухозаборник как раз вроде для меня. И то столько шишек набьешь за день! У меня вся голова избитая! Всегда, когда я в отпуск собиралась, мне начальство говорило: «Отдыхайте, выздоравливайте, только не поправляйтесь!»

У меня ведь совпадение в жизни было, как предзнаменование. Училась я в пятом классе. В школу надо было за десять километров идти — я же деревенская. Вот однажды идем домой, вдруг видим — самолет! Летит низко-низко, кружит и садится на скошенное ржаное поле. Мы, конечно, бегом к нему. Я как сейчас помню: подбежала и глажу крыло, глажу и вот эти самые заклепочки натрогала. Тут дяденьки из кабины вылезли, и я их спрашиваю: «Это не гвоздики?» — «Нет, девочка, это заклепки!» Не думала я никогда, что с этими заклепками вся моя жизнь будет связана...

Работала я хорошо, и стали меня на общественную работу выдвигать. Избрали профгрупоргом. Это прямо беда! Мало того что взносы со всех собрать надо, так потом еще и марки клеить два раза — в профбилет и в учетную карточку. Тому — рубль сорок, другому — два двадцать. Сколько лет я этим профгрупоргом была, не упомню. Много! И что интересно: уеду в отпуск, а меня в это время возьмут и изберут. Приезжаю, а мне говорят: «Рая, мы за тебя голосовали!» И опять те же марки. Целый день на заводе накрутишься, руки горят, а ночью марки клеишь. Дети мои, как подрастать стали, тоже марки стали клеить — помогать маме.

И вот избрали меня делегатом на VII съезд профсоюзов. Много там разных людей было, и летчик-космонавт Севастьянов. Мы даже рядом в президиуме сидели. Мне выступить предложили, и тут подходит к нам Шемякин — директор института, который занимается снижением шума на производстве. Он бывал на нашем заводе, и мы просили его заняться этим и у нас. Увидела я его и говорю:

— Вот мое выступление. Но я еще от себя скажу, что вы нам сколько уж лет снизить шум обещаете, а ничего не делаете! Шум как был, так и есть. Мы все инвалидами станем!

Слово мне предоставили, прочитала я все, что мне написали, а потом от себя говорю:

— Сколько я лет взносы собираю. Профсоюз — дело добровольное, но в нем все состоят. Объясните мне, неужели это такая проблема с марками-то? Мало того что мы так работаем, что пальцы немеют, так еще потом эти марки шлепать надо!

И пальцем по столу стала что есть силы бить. Зал засмеялся, смех долго стоял. А потом я прибавила:

— Неужели же нельзя эти деньги просто из зарплаты в бухгалтерии высчитывать?

Мне тут все захлопали. Севастьянов шепчет: «Ну, вы молодец. Так разошлись!» А после меня наш министр Дементьев встал и вдруг начал про меня рассказывать: «Что такое клепка? Это адский труд. Это что же люди над собой делают? Я туда заглянул, там такая дырочка маленькая, она там сидит в три погибели и работает как герой. Бедные наши женщины, такую работу делают — мужчинам не под силу! А вообще-то, ваша такая умная идея, про марки. Мы ее зарегистрируем и в решение запишем».

Начался перерыв, подходит ко мне этот самый Шемякин: «Раиса Силантьевна, вы как выступать начали, я даже взмок весь. Так боялся, что вы про шум расскажете, на всю страну меня опозорите...»

И в райсовете я три или даже четыре созыва была депутатом. Еженедельно, по понедельникам, — прием избирателей. Со всякими просьбами люди ходили, а еще работа была на своем участке. Однажды приходит директор школы и просит, чтобы помогли с квартирой семье одной ученицы. У нее отец умер, а мать от горя парализовало. Девочка за ней ухаживает, а живет неблагоустроенно, воду таскает на себе за два квартала. Я назавтра, в обед, говорю своему мастеру:

— Вот что, если я не вернусь скоро, то ты не волнуйся. Я хоть в шесть приду, а норму свою сделаю!

И поехала к этой девочке. А там — ужас! Мать на стульчике с дыркой сидит, под ним — ведерко, ходить-то не может. А девочка, такая славная, так вежливо поздоровалась и говорит: «Вы меня извините, я только кроликов покормлю и сейчас вернусь!» Мать ее так жалеет: «Она у меня молодец. Только ей достается, бедной. Вот еще кроликов завела, чтобы еда в доме была». Вижу, в самом деле помогать надо, и к председателю райисполкома: «Хочу, чтобы вы поехали и посмотрели сами, как эта семья живет. Не может быть, чтобы ваше сердце не дрогнуло».

А он не хочет. Я говорю: «Я все равно не уйду, пока кто-нибудь не съездит туда и не посмотрит!» Ну, послал он тогда туда одну женщину из райисполкома. Она поехала, все записала, а дело — ни с места! Так я потом раз 14 в исполком ходила, пока председатель мне не сказал: «Я вижу, что ты все равно от меня не отстанешь!» — и выделил квартирку однокомнатную в инвалидском доме. Так девочка эта так благодарна была, говорит мне: «Я вас никогда не забуду. Вот осенью я буду резать кроликов и вас приглашу!»

А с ясельками, с садиками тогда как тяжело было! Приходишь к заведующей и давай упрашивать, чтобы приняли малыша, потому что его маме без работы приходится сидеть, без денег. Не пропадать же им! Поуговариваешь так, и идут навстречу, потеснятся, примут ребенка.

Я на завод-то как пришла в 19 лет, то жила на квартире, в частном доме. Там и замуж вышла, там и ребенок родился. А потом муж ушел на стройку, чтобы получить комнату. Когда ее получили, уже обе дочки школьницами стали. Мне мой муж Николай и говорит: «Рая, уходи с завода. Иди на стройку, чтобы получить квартиру. Сколько же можно в комнате жить!» Оно, конечно, и тесно, и девочку мы отдали музыке учиться. Когда она на пианино играет, то бабка-соседка в комнату врывается и кричит: «Ты закроешь ли свою бандуру, мать твою так? Голова от тебя болит!» Ясно, что не жизнь это. В общем, подала я заявление начальнику цеха. Он отвечает: «Хорошо. Я обращусь с этим к директору». А тут как раз суббота рабочая, и директор-то к нам в цех и пришел. Подали ему мое заявление. Директор подошел ко мне: «Раиса, вы выбирайтесь, поговорим!» Вылезла я, он меня спрашивает: «Раиса, а вы почему ко мне сами никогда не зайдете?»

— Глеб Алексеевич...

— Я знаю, что я Глеб Алексеевич. Почему ты сама мне никогда не говорила, что тебе жилье нужно?

— Ну что я к вам пойду? Я же знаю, что завод строит только хозспособом, чтобы квартиру получить, самой на стройке работать надо. А меня начальник цеха не пускает, он говорит: «А кто в заборник за тебя полезет?»

— Ну, вот так: в декабре мы жилье получим. Ты ко мне не ходи, у тебя есть начальник, будешь с ним связываться...

В декабре не в декабре, а в апреле мне позвонили из завкома и сказали, чтобы готовила паспорта на получение квартиры. Дали нам тогда двухкомнатную на улице Леже-на. Я к тому времени на заводе уже 18 лет оттрубила. И орден Ленина когда вручали, я в ней жила, и Золотую Звезду Героя, и второй орден Ленина — там же. Я с работы иду, а меня корреспонденты дожидаются. А я всегда поздно возвращалась — то в десять, то в одиннадцать. Они иной раз и не дождутся, уедут. А дома у нас к тому времени шесть человек обреталось: мама, старшая дочь с внучкой — в одной комнате, а мы с мужем и младшей — в другой. Она у нас на полу спала, ночами раскрывается, так я ложусь рядом, чтобы проследить, а то простынет. То есть дом полон. Так вот эти-то корреспонденты где-то нажали: это в каких условиях у вас герой живет? Сколько времени прошло, не помню, звонят мне из исполкома: «Раиса Силантьевна, приходите, пожалуйста!»

Прихожу. «У нас есть указание, чтобы мы дали вам жилье. У нас дом построен, идите посмотрите, мы для вас выделяем четырехкомнатную квартиру». Я им говорю:

— Да вы знаете, у меня зять скоро кончит учебу и заберет с собой дочь с ребенком, у нас свободней станет. Мне не надо.

— Раиса Силантьевна, не будьте такой скромной... Вот вам адрес, сходите, посмотрите.

Пошли мы с мужем. Посмотрели. Хорошая квартира. Ну зачем нам такая большая — Лена-то скоро уедет. Муж мне сказал: «Рая, квартиру тебе дают, тебе и решать!»

Пошла опять в райисполком:

— Если вы можете, то дайте мне лучше трехкомнатную. Нам хватит!

Они на меня так странно посмотрели: — Да вы хоть за собой сохраните эту двухкомнатную! — Зачем? — Как зачем? А детям?

— Так они уедут!

— Но они ж вернутся! А вы пока ее в аренду сдавайте.

Я подумала: зачем мне это? И отказалась. Так вот и переехала в эту самую трехкомнатную, здесь и живу...

Мне даже кажется, что у меня такой любви к детям не было, как к внукам. Когда внук родился, я настолько его полюбила, что шла домой, а он у меня в глазах стоит! Приду, а он говорит: «Бабулечка моя, родненькая моя, меня сегодня никто-никто не выводил на улочку гулять!» Я давай его быстрей одевать и на улицу, сама не присяду, не разденусь. Мне муж говорил: «Если бы я не знал, как ты работаешь и в каких условиях ты работаешь, я бы ни за что не поверил, что у тебя есть силы с внуком гулять после такого тяжелого дня». Выйдет на улицу: «Ты иди домой, супу поешь, ты же свалишься!»

Он мне все время повторял: «Рая, ты — дурной ишак! Ты столько лет тянешь эту лямку. Сколько можно так работать? Да еще и общественная нагрузка. Да ты бы хоть когда домой пораньше пришла, я тебе суп сам сварю, ты бы хоть села, поела, да с детьми поговорила, да со мной посидела. Тебя ж дети не видят!»

А когда мне звание Героя присвоили, к нам домой праздновать люди приходили — начальник цеха, парторг завода. Муж бегал куда-то, коньяк доставал. Меня-то дома не было, они без меня отмечали. Прихожу, гостей уже нет никого, а муж маленько подвыпил, плачет: «Рая, ты меня прости! Я тебя никогда больше не буду ишаком называть!» Наверное, они ему про меня слова хорошие говорили, что он так отреагировал. Я ему и сказала тогда:

— А ты знаешь, я на тебя нисколечко не обижаюсь. Чтобы тебя ишаком назвали, так надо это еще заслужить! Ишак — он ведь идет себе потихонечку, сколько на него ни навалишь, он все тянет, все тяжести, и безотказный. Идет себе и идет. Чего тут плохого? Вот и я себе работаю да и работаю.

Тут, к слову, о работе вспомнила: когда меня делегатом на XXVI съезд партии избрали, встретил меня министр авиационной промышленности Аполлон Сергеевич Сысцов и сразу, будто меня сто лет знает, говорит:

— Раиса Силантьевна, я хочу, чтобы вы на съезде выступили.

Я так испугалась, так растерялась:

— А что мне говорить?

— Расскажите о заводе.

Я молчу и думаю: а что я знаю о заводе? Знаю только клепальные цеха, а остальные — нет, потому что мне некогда по заводу ходить. Прихожу утром, залажу в свой воздухозаборник, а поздним вечером, а то и ночью заводская дежурка или заводская «скорая» до дому довозит нас, полуночников. И так каждый день. Помолчала я, помолчала, потом говорю:

— Я не знаю завода...

— Как не знаете? Раиса Силантьевна!

— Раиса Силантьевна по заводу не ходила, она работала, самолеты клепала!

Сказала, как отрезала. Он так хохотал! Но как в Новосибирск вернулась, посадили меня в микроавтобус и по всему заводу провезли, вроде как экскурсию провели, чтобы я в другой раз знала, что говорить и о чем рассказывать. Я ведь была делегатом и XXVI, XXVII, XXVIII съездов, и XIX партконференции...

А в ту мою встречу с министром, когда он спросил меня, как мы работаем, я рассказала о наших проблемах. Для клепки нужны поддержки — это такие железяки разной конфигурации, их у нас 42 вида. Они железные, холодные, перчатки люди не успевают менять. По правилам к поддержкам требуется теплоизоляция, а ее нет. Я и говорю: «Прошу помочь. Вам это ничего не стоит, вы только трубочку поднимите, и все будет. Только имейте в виду, что я не жалуюсь, а просто прошу помочь нашему руководству». И что же вы думаете? Попало мне потом на заводе, как медному котелку! Новый директор уже был, на партсобрании говорит: «Раиса Силантьевна не в курсе, а такой шум подняла!» Я думаю: ну нет, я с ним поговорю! Собрание закончилось, я ему наперерез: «Скажите мне, пожалуйста, в чем я не права? Я сделала это для рабочих наших цехов, а что вам попало за то, что вы их не обеспечили, — это не моя забота!»

Так вот жила, работала, пришло время дочку старшую с мужем служить отправлять. Люди они молодые, еще необеспеченные, им надо на новом месте с нуля начинать. Отдали мы им свою мебель — думали, что хорошо зарабатываем, себе быстро новую купим. А где тогда было купить? Люди отмечаться бегали к магазинам два раза в день, караулили свою очередь, кто месяцами, а кто даже годами. А у меня времени нет: день-деньской на работе. Спим на полу, одежда навалом. И так много месяцев. Смех и грех: один раз у нас на заводе был вечер, и директор наказал главному инженеру: «Марк Константинович, довезите Удалую до дома на своей машине». Он меня довез, проводил до лифта и заявляет: «Раиса Силантьевна, я зайду, посмотрю, как вы живете!» Я чуть в обморок не упала. Отвечаю: «Нельзя ко мне! Если вы перешагнете порог дома, я умру!»

Не могла же я завести человека в дом, где постели на полу лежат, перины, одежда — ужас! Как сюда людей приглашать? После уж, как Марк Константинович сам директором стал, я ему призналась, почему его в дом не впустила.

Он долго хохотал: «Ну, Раиса Силантьевна, ну чудачка!» А потом спросил: «А почему вы не обратились к нам, мы бы вам помогли». Я ему отвечаю: «Что у вас других дел нету что ли, чтобы моей мебелью заниматься?»

А потом мне Муха, спасибо ему, помог. Я же была членом бюро горкома партии и он тоже. Мы с ним на заседаниях рядом сидели. А он в то время директором «Сибсельмаша» работал. В общем, были мы знакомы. Приезжаю в отпуск в санаторий, вижу, и Муха здесь. Ну мы с ним вместе на «водопой» ходили — на лечение такое. Разговаривали. И он как-то спросил, как я живу. Я отвечаю: «Как, как, Виталий Петрович! Елки-палки, на полу сплю, мебели нету!» «Ну, это мы устроим», — отвечает. А «Сибсельмаш», если вы помните, мебель делал тогда. Вернулись в Новосибирск, я молчу. А потом на бюро встретились, и он вспомнил: «Ну что, купили мебель?» — «Да откуда?» — «А почему же вы меня не побеспокоили? Ну вот что, приезжайте завтра на завод». Приехала и стенку купила, и кухонный гарнитур!

Люди, конечно, бывало, завидовали. Причем не те, что в нашем цехе, а те, кто меня вообще не знал. Когда мне Героя дали, директор на производственном совещании объявил об этом, и тут кто-то из начальников цехов заявил: «Подумаешь, Героя дали! Что, у нас мужиков нет, что ли?» А директор ему ответил: «А вот посади тебя на восемь часов в ту дыру, где Удалая сидит, просто так, без работы, а я потом посмотрю на тебя! А она еще и работает там, да так, что не всякому мужику угнаться». Когда мне передали эти слова, мне так приятно стало, что директор обо мне уважительно отозвался. Он после этого пришел к нам в цех и сказал: «Раиса Силантьевна, я тебе дубликат звездочки закажу. Носи его каждый день на комбинезоне, чтобы все видели. Ты это заслужила».

Хотя, конечно, тот начальник цеха по-своему прав был. У нас на заводе Чкалова можно было каждому десятому Героя Труда давать. Вы вспомните, сколько в легкой промышленности было Героев, а у нас на таком заводище только двое. Неправильно это. У нас труд тяжелый, изнурительный и очень ответственный. Мы на работе здоровье подорвали, у всех вибрационная болезнь. Одно только и спасало, что нас всех каждый год подлечивали в санаториях. Такой порядок был — только весна подходит, так звонят из завкома: давайте списки своих вибрационников, чтобы мы путевки заказали. И каждый год бесплатно отправляли всех. Женщины наши даже авиабилеты сдавали потом в бухгалтерию на оплату. Я никогда этого не делала: что уж я, сто рублей не найду на дорогу?

Один раз приехала в санаторий, в Сочи, а там профессор какой-то из Москвы старенький, по вибрациям специалист. Посадил меня на стульчик, ни словечка не спросил, а только начал все косточки ощупывать с пальцев ног начиная. Потом встал с колен и говорит: «Я не знаю, где эта женщина работает, но только я еще в вашем санатории не видел таких. У одних руки, у других ноги, а эта поражена насквозь. У нее организм вибрации полностью на себя принимает. Она где-то внутри сидит. Вы где работаете?» — «На клепке заборника». — «За-борник, заборник... А, я понял. Ну, так я прав!»

И отписал мне бумагу, чтобы на инвалидность. А в поликлинике заводской меня чего-то невзлюбили: «Чего вы носитесь с этой Удалой? Она же за свою звезду аж 10 тысяч загребла!» А я ни копейки за нее не получила, правда. Зарплату хорошую, конечно, имела, с выработки: то 400, то 500 рублей. Это деньги были немалые... В общем, «потеряли» мои документы. Бог с ними!

38 лет я в заборнике сидела, и до пенсии, и после пенсии. Потом в нашем же цехе распредом устроилась, в своей же мастерской. В 1996 году начальник цеха вызвал моего мастера:

— Ты поговори с Удалой. Мы ей миллион рублей выпишем, пусть она один заборник срочно сделает.

Я ответила:

— Давайте мне десять миллионов, я не полезу. Отклепалась Раиса Силантьевна. У меня спина болит теперь, мочи нет. Она и раньше болела — подлечивали. Это от постоянного переохлаждения — всю жизнь сидела на голой дюра-ли. Одеться потеплее не могла, иначе не развернешься, у меня под комбинезоном одни тоненькие штанишки — вот и все утепление. А колени, а ноги, а руки? Видите, как я теперь хожу? Еле ступаю. Другой раз так скрутит, что не разогнешься. Ночами ворочаешься, не знаешь, куда руки засунуть. Выработалась вся без остаточка!

А вроде бы мы и дураки, что работали. Так прямо и говорят молодые-то: «Ну и что, что вы работали?» Да, никому мы стали не нужны. У нас на заводе до чего додумались — пенсионерам пропуска на завод не выписывают, словно мы преступники какие. А мы всю жизнь ему отдали и здоровье здесь оставили...

Начальство старое ругать сейчас принято. Были, конечно, среди директоров и начальников и дуроломы, и жулики всякие. Были. Но большинство — народ честный. Я знаю, я повидала. А спрашивали с них как, а ответственность какая! Ты попробуй план не выполни — вмиг голова слетит. И что вы думаете, у них потом пенсия была какая особая? Ничего подобного! Мне Ванаг, помню, звонил: «Раиса Силантьевна, какая у тебя пенсия сейчас?» Я ответила. Он и говорит: «Значит, должны прибавить. Мне вот прибавили. У меня теперь 180 рублей!» Это у директора такого завода, такой махины! Он же свету белого не видел, работал: и строил, и людям помогал. А теперешние директора жируют, а люди на рельсы ложатся...

Вот, говорят, коммунисты воровали. Но я была членом Ревизионной комиссии ЦК КПСС. Знаете, сколько зданий строилось на партийные деньги? Что, эти дома можно теперь за границу вывезти? Они продолжают людям служить! А сколько издавалось различной литературы? А сколько вообще добрых дел делали начальники того времени. Взять, к примеру, наших, областных. Я помню, на XXVI съезде, в Москве, я ужинала вместе с двумя Филатовыми — один был председателем облисполкома, другой — первым секретарем обкома. Мне Виктор Андреевич признался: «Я сегодня такой бой в Совете министров выдержал, до сих пор пиджак мокрый!»

— Что такое?

— А меня заставляли яйцо сверх плана сдавать, чтобы, значит, его из области вывозить. Я им ответил, что у нас в области дефицита сейчас только на яйца и нет. Так давайте еще и этот продукт у народа заберем!

Так что я-то знаю, как им доставалось, как им сражаться за область приходилось. Не позавидуешь. Не для себя же они старались...

Еще один случай. Были мы с Александром Павловичем Филатовым в Москве на пленуме ЦК. Звонят с нашего завода: план не засчитывают, хотя завод выполнил свою программу полностью. Подвели куйбышевцы: не поставили черные ящики. Так мы с Александром Павловичем пошли к министру обороны, к самому Устинову. Александр Павлович ему все объяснил, а потом я от себя добавила, что у нас много готовых самолетов и даже про запас на январь есть. Устинов нам подписал тогда план. Так разве у Филатова только за один завод голова болела? Сколько он по министрам ходил! За себя? Для себя? Вот и то-то!

Все и вся ругают, что из прошлого. Мол, выбирали в депутаты рабочих да колхозников. Да, выбирали. Они приедут в Москву на два дня, а на третий, после последнего заседания, в тот же вечер, выезжают за станком стоять, коров доить, сено косить, землю пахать. Едут ра-бо-тать! А сейчас наши депутаты куда едут? За границу, да наши же деньги! И «мильены» получают.

Вот я все думаю: может, и в самом деле мы дураки были, что себя не жалели, а работали? Может, зря это все было? А потом все-таки прихожу к такому выводу: нет, не зря! Вкалывали не зря, хотя и «мильены» не получали, зато государство было крепкое, надежное, как скала! Страну уважали, было чем обороняться, и Родину мы и в самом деле трудом крепили. Нет, нет, не зря мы работали!