Нахаловка

Тростонецкий Алексей Сергеевич

Новосибирск планировали и строили очень умные люди. Нельзя не восхищаться их умением глядеть вперед и думать о том, как будут жить грядущие поколения. Возьмите для примера Красный проспект — бывший Николаевский. Какая ширина, какой размах! А ведь прокладывали его в крошечном еще поселке, где весь транспорт — пролеточка! А планирование городских кварталов — строго геометрическое, строго перпендикулярное, и это несмотря на многочисленные овраги! Но больше всего меня восхищает расположение первых городских предприятий. Внизу, у самой реки — нефтебаза, поближе к главной транспортной артерии — Оби, да и безопаснее на случай пожара. Чуть выше — спиртзавод, работавший, как известно, на зерне, доставляемом тоже водою. Затем — маслозавод, мясокомбинат и ограда в ограду — кожзавод и хромзавод, куда на вагонетках свозили шкуры животных с мясокомбината. Затем — сухарный завод. Все эти предприятия связаны единой железнодорожной веткой. Настоящая интеграция производства и капитала! И поставлены эти предприятия были, заметьте, таким образом, чтобы господствующие юго-западные ветры не тянули запахи заводов на город, а относили бы их в сторону леса!

Там, в районе этих заводов, в городской Нахаловке (кстати, это было официальным названием той части Новосибирска), я и жил пацаном в двадцатые-тридцатые годы, конечно же, нисколько не задумываясь о мудрости первостроителей.

Мой папа работал заведующим производством на маслозаводе, на территории которого и было наше жилье.

Сейчас в Новосибирске не производят растительного масла, а зря. Во время, о котором я рассказываю, маслозавод производил четыре вида масла: из рыжика, сурепки, льняного семени и конопли. Первые два шли на технические нужды — на производство красок и олифы, вторые — в пищу. Сырье для завода привозили крестьяне из деревень, расположенных в радиусе 100 километров от города. Едва мороз скует реки и озера, едва установится санный путь, как по первому зимнику начинают прибывать в город многочисленные обозы из деревень и поселков. Как сейчас вижу: открываются огромные ворота, впуская заиндевевший обоз из пяти-шес-ти запряженных в сани лошадей. Он везет с собой особые запахи зимы и деревни — конского пота, чистого снега. Закутанные в огромные тулупы возчики неуклюже выходят из саней, разминают занемевшие ноги и начинают грузить на весы привезенные мешки с сырьем. Ловкий весовщик быстро взвешивает груз и тут же ведет расчет по желанию — кому деньги, кому масло, кому жмых. Быстро, никаких накладных и бумажек! Покончив с расчетами, мужики задают корм лошадям и идут в столовую, где специально для них кипит с утра до вечера огромный многоведерный самовар. Оттаивают заиндевевшие бороды, краснеют синие от мороза лица — чай пьют до пота, закусывают прихваченной из дома снедью — салом, хлебом, луком, смолят самокрутки, после чего отправляются в неблизкий путь — по домам.

На привезенном крестьянами сырье завод работал круглосуточно и бесперебойно весь год.

По такому же принципу работал и мыловаренный завод: во всех крупных селах области у него были свои представители-салотопщики, которые скупали падший скот и вытапливали сало, затаривая его в бочки, которые и доставляли потом в Новосибирск.

Среди прочих предприятий нашего района маслозавод выгодно отличался тем, что над ним всегда витали тонкие ароматы свежеотжатого масла — вкусный, аппетитный запах. Помню, с каким удовольствием мы, ребятишки, проникали в вечернее время в цех, где обедали рабочие. Что за восхитительная еда была у них! В разогретое на противне свеже-отжатое конопляное масло они окунали куски хлеба и запивали горячим чаем — вкуснота! Конопляное масло вообще очень вкусная вещь — ярко зеленого цвета, с едва уловимой горчинкой — чудеснейшая приправа к салатам. Как жаль, что сегодня его не производят!

Нахаловка являла собой странную смесь из черт нарождающегося индустриального города и уклада сельской, патриархальной жизни, которую перенесли сюда переселенцы из сел и деревень. Можете мне не верить, но в тридцатые годы на наших улицах еще водили хороводы взрослые девушки и парни. Любимым музыкальным инструментом оставалась балалайка, на которой умели играть многие парни. В выходные и по вечерам молодежь группировалась возле музыкантов, пела песни. В традиции были и народные игры: бить-бежать или лапта. Преувлекательная игра. Начинали ее обычно мы, пацаны, потом к нам присоединялись ребята постарше, а потом и вовсе взрослые. Азарт охватывал настолько, что расходились по домам, когда солнышко закатывалось за горизонт.

Ветхозаветность и патриархальность быта откладывала свой отпечаток и на внешность обитателей Нахаловки: косоворотки были в большой моде среди нас. Из ситца или сатина, с оторочкой, а то и вышивкой, с шелковым кушачком с кистями, они в самом деле были нарядными. Идет иной форсун по улице Сухарной, а на нем фуражечка набекрень, из-под нее чубчик выбивается, идет кисточками пояска поигрывает, на палец наматывает, идет себе в проходочку, сапожками в гармошку поскрипывает. Ши-ка-рно! Ребятня ему завидует, девки на него поглядывают — идет что твой король. А если у него над лаковым козырьком фуражки-капитанки вьются шнурки, то это вообще знак того, что парень не из последних, а, говоря по-нынешнему, крутой. Нахаловские молодцы носили три шнурка, а Закаменские — два. И если в наших краях появлялся вдруг парень с двумя шнурочками на фуражке, то невесть откуда, мгновенно, появлялись наши: «Чего ему тут? Бей его, ребята!» И бились, непременно до сломанных зубов, до соплей, а то и до крови. Такой был форс — чужих не пущать!

Нахаловка жила хоть небогато, но сытно, гораздо сытнее, чем разоренная коллективизацией деревня. При каждом доме — огород, все держали скотину: коров, кабанчиков, птицу. Причем в нашем районе держать скот было очень легко: спиртзавод продавал населению за копейки барду — очень сытное и полезное пойло. Можно было купить жмых и на маслозаводе. А с сенного базара, располагавшегося на месте нынешнего Центрального рынка, возили возами сено. Сена городу надо было много -^ и потому, что главным транспортом были лошадки, и потому, что многие вели подсобное хозяйство. Поэтому знаменитый тоннель, что находится возле Главного вокзала и ведет на улицу Владимировскую, был спроектирован с таким расчетом, чтобы могли в нем разъехаться два воза с сеном.

Неразоренная еще цивилизацией природа щедро кормила своими дарами: лес был рядом, а в нем и грибы — хоть косой коси, и ягоды — прорва! За смородиной ездили на острова Коровий и Кораблик. За черемухой и бояркой — к заводу им. Чкалова. Там, по берегам очень чистой Каменки были настоящие заросли ягодников. В речке водились в изобилии пескари. Набрав ягоды, мы не удерживались от рыбной ловли. Да и как было удержаться, когда видишь, как ходят, как играют в воде рыбины. Хоть руками бери! Про Обь вообще особый разговор. Богата была матушка-река всякой рыбой так, что и передать трудно. Рыбной ловлей кормилось немало семей. Едва открывалась вода, как появлялись вдоль берегов землянки, шалаши рыбаков. Ловили сетями, что не было запрещено, и отвозили на рынок. А мы, пацаны, дергали на удочку рыбу в том месте, где впадал в реку тонкий ручеек отходов с мясокомбината. Прикормленная рыба стояла тут стаями и словно ожидала, когда ее подцепят на крючок. Да, сытно жил в ту пору город. К нам приезжала родственница с Украины, и я хорошо помню, как она изумлялась богатству и изобилию сибирской земли...

Тридцатые годы — время преображения города. Примета времени — стройки. В них принимали участие все предприятия на трудовых воскресниках. На них было принято работать под духовой оркестр. Прокладывают трамвайную линию, работают лопатами, сыплют щебень, а оркестр играет «Марш энтузиастов». Помню, как я ходил с отцом на воскресник по сносу старого кладбища (теперь на его территории Центральный парк и стадион «Спартак»). Рабочие сворачивают с могил памятники и надгробия, а оркестр наяривает «Марш энтузиастов», заглушаемый криками «Антихристы!» и проклятиями пожилых людей...

Почему-то в Новосибирске было много китайцев. Это была городская трудовая беднота. Китайцы торговали на рынке хорошенькими игрушками: фонариками, разноцветными шариками, веселыми человечками, крутящимися через пере-кладинку, другими забавками. В сапожных будочках сидели тоже в основном китайцы, они чинили за бесценок башмаки. Промышляли китайцы и у городского деревянного, впоследствии сгоревшего, цирка, который был расположен в районе нынешней площади Кондратюка. Здесь, на маленьких тележках были установлены печечки, на которых прямо на глазах прохожих китайцы пекли вкусные пирожки. Торговали они и древесным углем. Но в чем они особенно преуспевали, так это в выращивании овощей. Поселок Огурцово потому и получил свое название, что там на овощных плантациях трудились китайцы, получавшие фантастически высокие урожаи, в том числе и самых ранних огурчиков. Это был мирный, скромный народ, который то ли выехал из наших краев, то ли смешался с местным населением и растворился в нем. Но мы отчаянно дразнили их: «Ходя, соли надо?» Отчего была в ходу такая дразнилка, не знаю. Когда задирались ребятишки, китайцы терпели, но когда это позволяли себе взрослые, то они порой отвечали: «Русский дурак, свободы надо?»

Еще одна достопримечательность Нахаловки — малинники. Это был особый народ. За мясокомбинатом, на берегу Ельцовки, они выращивали преотменную, очень крупную и сладкую малину, которую возами возили в огромных ситах, подбитых рогожей, на рынок. Сколько раз мы ходили туда и пробовали воровать ягоды, но бесполезно: малинники надежно огораживали свою территорию и держали огромных псов на страже своих владений. Так что ни разу нам не удалось стащить ни одной ягодки...

В тридцатые годы, пока не набрали силу мощные индустриальные гиганты, самыми богатыми ведомствами были железнодорожное и торговое. Я учился в школе, принадлежащей железной дороге. Прекрасная была школа, с сильными преподавателями и великолепно оснащенными мастерскими, в которых учили слесарному, плотницкому и столярному делу. Умения, приобретенные на уроках труда, пригодились на всю жизнь. Именно эти ведомства и выстроили в Новосибирске первые дома культуры. ДК железнодорожников был возле вокзала, а ДК работников торговли известен как клуб им. Октябрьской революции. Мне повезло: моя мама была торговым работником, и она очень часто приносила мне пригласительные билеты в Дом культуры на воскресные утренники, которые проводились там еженедельно. Утренники забылись, зато в памяти осталось то, что после каждого детского мероприятия нам всем вручали кулечки с подарочками. В них лежало обычно по два грецких ореха и всего несколько конфеток, но это очень радовало нас!

В тридцатые годы в Новосибирск приезжал сам легендарный Клим Ворошилов. Он приезжал не просто так, а для того чтобы отработать с красноармейцами тактику городского боя. Вот это было здорово! На одной из улиц Железнодорожного района, за переходным мостом, кажется, на Вла-димировском спуске, были нарыты окопы, прямо возле домов. Нам, пацанам, было интересно, и мы сумели пробраться поближе и посмотреть. Ждали долго, когда «начнется», и вдруг забухало, забабахало, застрекотало, стало страшно и весело, потом начали рваться взрывпакеты, и все исчезло в сплошном густом дыму — не стало видно ни домов, ни переходного моста, ни неба. А выстрелы катились дробным перекатом, фыркали, трещали, вжикали — война! Ну а самого Ворошилова мы, конечно, не видели, но потом еще долго играли в войну, которая незаметно подкатывалась, приближалась к стране, и к ней готовились.

В 1937—38 годах в городе было построено целых десять новых школ, в которых могли быть мгновенно развернуты госпитали. Об этом, конечно, учащиеся этих школ не знали, но терялись в догадках: для чего возле каждого туалета имеется ванная комната, всегда запертая на замок? Для чего в очень светлой пионерской комнате стоят раковины с подведенной водой, но с отвернутыми кранами? Для чего подвальные помещения выложены с полу до потолка белым кафелем? Когда мне потом довелось лежать с ранением в одной из этих школ-госпиталей, все загадки разрешились сами собой: пионерская комната — операционная, подвал — морг.

Когда началась война, я учился в девятом классе. Нас, старшеклассников, просили устроиться на работу на оборонные предприятия. Почти все мои однокашники, кроме одного маменькиного сыночка, пошли работать. Подавляющее большинство стало трудиться на заводе им. Чкалова, а я пошел в производственные мастерские при почти отстроенном Дворце науки и культуры (оперном театре). Эти мастерские с самого начала предназначались для внутренних потребностей строительства и будущего Дворца. В 1941 году там были кузнечный, слесарный и столярный цеха. Когда в Новосибирск начали прибывать эвакуированные предприятия, нас оснастили более современным оборудованием, и мы начали делать... минометы. В холле будущего театра стоял мощный пресс для изготовления опорных плит для минометов. На нашем заводе работало около 150 человек, еще примерно столько же трудилось на втором этаже — там помещался прожекторный завод. В свободное время мы совершали путешествия по этому огромному зданию, изучили все его подсобки, лабиринты и коридоры. В ту пору в здании еще не было ничего, что говорило бы о том, что здесь будут обитать музы. Единственное, что напоминало об этом, — мастерская пожилого скульптора, который отливал из гипса статуи Глинки и Чайковского, предназначавшиеся для установки в округлых нишах у входных дверей. Почему они так и не были установлены — понятия не имею.

Привезли Третьяковскую галерею и Ленинградский артиллерийский музей. Несколько дней мы таскали ящики с картинами, с архивами, с музейными ценностями. Один из ящиков опрокинулся, и из него выпал старинный, исписанный невиданно красивым каллиграфическим почерком судовой журнал. Нам дали его полистать. Очень интересно!

В конце октября 1942 года нас, группу комсомольцев, перевели на казарменное положение, освободив при этом от основной работы. В нашу задачу входила подготовка зала и фойе к празднованию 25-й годовщины Великой Октябрьской революции, поскольку городское начальство наметило именно здесь проводить торжественное заседание. Домой в эти дни не отпускали, и мы работали не по 12 часов, как обычно, а все 16. Мы присверливали номерки на спинки кресел, крепили зеркала, цепляли хрустальные подвески на опущенную к самому полу гигантскую люстру.

В день праздника пришлось еще сдалбливать лед со ступенек парадного входа, и мы настолько устали, что почти никто из моих комсомольцев (а я возглавлял комсомольскую организацию завода) не смог прийти на торжество, на которое нам дали пригласительные билеты.

К началу торжественного заседания мои орлы спали непробудным сном, а я решил-таки пойти, тем более что пригласил девушку. И не пожалел: в отдельном зале Третьяковка устроила специально для этого события небольшую экспозицию, из которой на меня самое сильное впечатление произвела картина Пукирева «Неравный брак». После заседания был дан большой концерт, на котором выступали и местные, и столичные актеры. Память донесла выступление юного, ослепительно красивого Кадочникова, который играл на гармошке и пел частушки: «Метелки вязали, в Москву отправляли, в Москву отправляли и там продавали!»

В самом начале 1943 года меня, ученика аэроклуба, отправили на авиационные курсы и на фронт. Так закончились мои детские и юношеские годы в Новосибирске, городе, который я люблю.