Ностальгия

Телегина Галина Ивановна

До революции наша семья жила в красивом старинном городе Томске. Когда начались гражданская война и разруха, отец, спасая детей от голода, уехал сначала в деревню, а потом, во время нэпа, в Новониколаевск. Приехали мы сюда в 1925 году и поселились на городской окраине, напротив Кудряшовского бора, на берегу Первой Ельцовки. Улица была неказистая — напротив домов на возвышенности стояли огромные резервуары с крупной надписью «Нобель», от которых на высоте человеческого роста тянулись трубы, которые бежали куда-то к вокзалу. Вода в Ельцовке становилась иногда ярко-красного цвета от стекавших в нее отходов со скотобойни. И тем не менее улица носила изысканнейшее название — Моцарта! Не больше и не меньше!

И вообще, Новониколаевск был совсем захудалым городишкой — неухоженный, пыльный, со случайными строениями. Самый красивый дом — Дом Ленина, который только что построили и которым очень гордились: в него даже водили экскурсии. И в самом деле, в ту пору каменных зданий в Новониколаевске было раз-два — и обчелся.

Вспоминаю городскую лотерею, которую устроили власти возле Дома Ленина, на площади, что была на месте Первомайского сквера. Вся площадь была запружена... скотом. На коровьих рогах были прикреплены дощечки с номерами. Покупай билет — и выигрывай корову. Заманчиво! Народу собтлось великое множество — каждый хотел испытать свое счастье и выиграть такой завидный приз. Мы тоже купили билетик, и нам достался призовой номер. Схватив билет, я побежала осматривать коровьи рога. И каково же было мое разочарование, когда оказалось, что мне положен всего-навсего какой-то кувшинчик!

Мой отец был сапожником. Это было доходное ремесло, потому что он мастерски шил обувь — и сапоги, и дамские туфельки. Когда снимал мерку, то самым тщательным образом изучал все особенности ноги заказчика и замерял все неровности, все шишечки, все бугорки, а потом воспроизводил их на колодке. Поэтому обувь выходила как раз по ноге и была очень удобной. Мало того, отец умел шить так красиво, что каждой парой башмаков можно было любоваться! Я любила смотреть, как они с братом работают. Наблюдала, с какой ловкостью всучивают в конец дратвы щетинку вместо иголки — это может далеко не каждый, это целое искусство! Мне было все интересно: как набирают из полосок кожи и прессуют каблучок, как вытачивают дамские «шпильки». И уж совсем веселое дело смотреть, как делают деревянные гвоздики. Сначала берется кусок березового ствола и пилится на тонкие, в один сантиметр, диски. Они долго сушатся, а потом раскалываются на брусочки толщиной в два миллиметра. После этого каждый брусочек заостряется с двух сторон и уж потом режется поперек — выходят ровненькие, как из-под машины, абсолютно одинаковые прехорошенькие гвоздики!

Я считала, что папа и брат — настоящие художники своего дела, и потому сильно обижалась, когда, придя в кинотеатр, слышала иногда крики: «Сапожники!», если лента обрывалась...

Когда жизнь стала немного стабилизироваться, мы вернулись в свой цивилизованный Томск, но я приезжала каждое лето погостить к своей двоюродной сестренке в Новосибирск. Их дом стоял в Закаменском районе, неподалеку от рынка. Возле него — унылый магазин с пугающе пустыми полками. Здесь, сменяя друг друга, мы часами стояли в хлебных очередях. Хлеб привозили на лошади, в небольшом деревянном фургоне. Бывали случаи, когда осатаневшая от многочасового ожидания толпа останавливала фургон еще в пути и расхватывала из него хлеб — кто сколько сможет. В такие дни мы возвращались домой с пустыми руками.

Свою профессию я выбрала, учась еще в третьей группе. Классов тогда не было — это слово считалось буржуазным и было упразднено из школьной жизни. По дороге в школу мне часто встречался студент, из портфеля которого торчала длинная линейка с перекладиной на конце. Эта линейка меня просто завораживала. Я не знала, как она называется, но считала, что с ее помощью «чертят дома». И я решила: как вырасту, тоже буду этим заниматься!

Так и получилось. После седьмого класса поступила в архитектурно-строительный техникум. Кадры у нас были прекрасные — многие дисциплины вели преподаватели Томского политехнического института. Среди них — князь Волконский, приехавший сюда, конечно, не по своей воле, и профессор Молотилов, по учебнику которого училась вся страна.

Вскоре строительный факультет из Томска перевели в Новосибирск. Туда же переехала и вся профессура. Образовался новый институт — Сибстрин.

В «архитекторах» мне довелось ходить недолго: в начале тридцатых годов началось массовое строительство благоустроенных зданий, а специалистов по проектированию центрального водоснабжения, отопления и канализации не было. И тогда многих из нас перевели волевым порядком в сантехники! Прощай, мечта стать архитектором! Поначалу я рыдала от отчаянья, но потом увлеклась и полюбила эту специальность.

Нашу группу очень часто возили в Новосибирск на занятия к профессорам и на практику. В Томске благоустроенное жилье еще не строилось, и он начал сильно уступать молодому растущему Новосибирску.

Находясь на практике, я познакомилась с блестящим молодым человеком — Борисом Алексеевым. Его, архитектора по специальности, выселили из Ленинграда в 1934 году, во время чисток после убийства Кирова. Конечно же, я не могла не увлечься этим эрудитом с тонким интеллигентным лицом, прекрасными манерами. У Бориса Алексеевича был отменный вкус: он учил меня одеваться, сам выбирал ткани для платьев и пальто, которые, прямо скажу, противоречили моим тогдашним вкусам. Но я всегда ему подчинялась. Он был человеком европейского склада, ценил современную западную музыку, хорошо знал иностранную литературу.

Когда учеба закончилась и я получила распределение в новосибирский «Сибстройпуть», мы стали мужем и женой. Каждую неделю муж ходил отмечаться на улицу Коммунистическую. У меня сохранился любопытный документ об условиях его высылки: «Предъявителю сего... Алексееву действительно разрешено свободное проживание в Новосибирске с обязательной явкой для регистрации в ОГПУ через каждую неделю». Видите, какая свобода!

Коллектив нашего института был очень дружный. Особенно сплотила нас работа над зданием нового вокзала в Новосибирске. Проект был результатом совместных усилий киевлян, москвичей и новосибирцев. Ходили слухи, что это копия с вокзала Чикаго: недаром Новосибирск хотели в свое время назвать Сибчикаго! Но так ли это на самом деле, я не уверена. В первоначальном варианте в правом углу здания планировалась высокая башня. При корректировке проекта ее «срезали». И правильно сделали, потому что она имела довольно нелепый вид. В нашу задачу входила «привязка» проекта к местности. Руководил этой работой мой муж. Мы все были увлечены столь значимой работой и трудились с упоением.

Наш институт принадлежал ведомству Томской железной дороги, и поэтому мы были в курсе многих дел дорожников. Однажды путевой обходчик сумел предотвратить неподалеку от Новосибирска крупную железнодорожную катастрофу. Не сделай он этого, большегрузный товарный поезд потерпел бы жуткое крушение. Группа специалистов выехала на дрезине к герою. Когда зашли в стоящий рядом с путями домик, то увидели у порога кучу спящих на полу детишек, накрытых какими-то лохмотьями. Торчали только ноги. И их было так много, что невозможно пересчитать!

Комиссия выяснила обстоятельства дела, а потом, когда стали говорить «за жизнь», спросила, в чем он нуждается. Обходчик пожаловался, что детей много, а одежды нет — голые! На вопрос, зачем же так много нарожали, добродушно ответил: «Дык, карасину-то нету, спать ложимся рано, вот и дети!» Путейцу было выдано большое вознаграждение, и, думается, он и одел, и обул своих ребятишек.

Нам с мужем дали комнату в доме на Красном проспекте, возле кинотеатра им. Маяковского. Для нас, инженерно-технических работников, которых было так мало в то время, существовало много привилегий: каждый год делали бесплатно побелку и покраску квартир, привозили бесплатный уголь для печи в общей кухне, давали 50-процентную скидку на абонементы в столовую.

Дома у нас часто бывали друзья. Например, архитектор Аркадий Ширяев, по проекту которого построен Госбанк и которым он очень гордился, другие коллеги. Часто приходили работать и два молодых талантливых студента — Ащепков и Лоскутов. Первый из них стал крупным ученым и профессором в Сибстрине, второй построил красивый жилой дом на улице Урицкого, возле здания «Сибстройпути».

Мой муж проектировал и строил спортивный комплекс «Динамо», дом на Серебренниковской, что стоит напротив ДК им. Дзержинского, но его фамилию вы нигде не встретите по причине, о которой я еще расскажу.

Познакомились мы и с главным архитектором города Тейтелем. Он — москвич, тоже был выслан в Сибирь и жил здесь один. Его жена, актриса, иногда приезжала к нему, но разделить с ним ссылку не хотела — не декабристка. Тейтель был очень красив, элегантен, имел много поклонниц. По его проекту была проведена реконструкция Дома Ленина и построен фонтан напротив него. Вспоминаю пикантный эпизод из его жизни. Он заканчивал какой-то важный проект и работал дома всю ночь, пока жена спала. Закончив работу, лег. Зато встала жена, изрезала бритвой все чертежи на подрамниках и снова легла спать. Он сам рассказывал об этом своим коллегам, и ему очень сочувствовали.

В 1936 году прилавки магазинов начали наполняться товарами. Стали заботиться даже о женщинах — появились косметика и парфюмерия, открылся специализированный магазин «ТЭЖЕ», по названию ленинградской фабрики, в нем продавали духи «Манон», «Маска», «Красный мак», пудру и губную помаду. Тогда даже ходила такая частушка:

На щеках — ТЭЖЕ,
На губах — ТЭЖЕ,
Целовать где же?

В магазины стало приятно заходить, и это радовало. В те же годы в Новосибирске был создан институт «Шахтстрой», который располагался наискосок от Главпочтамта. В этот институт было приглашено на работу много иностранцев: немцев, американцев, венгров, французов, поляков. Начали осваивать угольный бассейн, были нужны грамотные инженеры-проектировщики. Для них были созданы хорошие условия — выделены просторные квартиры в новых благоустроенных домах, работали магазин «Ин-снаб» и ресторан с таким же названием. В этом ресторане (немыслимо!) играл джаз-оркестр! Джазовая музыка тогда считалась профанацией музыкального искусства и была под запретом для советских людей. Вход в ресторан был по специальным пропускам, поэтому там не было никакой шпаны. Мы с мужем частенько бывали там, и я очень любила наблюдать, как отдыхают и веселятся иностранцы. Многие из них приходили семьями, танцевали, шутили, все были здоровыми, сильными, жизнерадостными.

Ресторан «Инснаб» был не просто местом, где можно вкусно поесть и выпить. Это был своеобразный клуб, где встречалась творческая и техническая интеллигенция города. В нем, кстати, я познакомилась с автором оперного театра — архитектором Тургеневым. Официанты-мужчины были великолепно вышколены и демонстрировали прекрасный сервис: например, глазунью на стол подавали прямо на жаровне с раскаленными углями и она дожаривалась прямо на глазах... В два часа ночи оркестр играл прощальный фокстрот «Пока, пока, уж ночь недалека!» и уходил. А потом крутились патефонные пластинки...

Иностранцы обжились в Новосибирске, одинокие мужчины завели себе дам, некоторые женились на русских и даже приняли наше гражданство. Семейные привезли с собой невиданные вещи — холодильники, стиральные машины, детские коляски. О таких чудесах здесь и не слыхали.

Мы познакомились с американской семьей по фамилии Югас. Мать семейства была прекрасная портниха и шила нашим модницам платья и пальто. Очередь к ней стояла месяцами, но все-таки она успела мне сшить несколько платьев. Изучив немного русский язык, они рассказали нам свою историю. В 30-х годах в Америке был тяжелый кризис, и они, бывшие фермеры, разорились. О Советском Союзе они судили по поступавшим туда продуктам — дешевым и хорошего качества. Особенно им нравились наши конфеты... Наивные люди, они решили, что если после перевозки за океан товары так дешево стоят, то в своей стране они вообще нипочем. Имея такие вот представления, подталкиваемые кризисом, они откликнулись на предложение нашей страны и уговорили своих сыновей поехать в Союз. Старики сразу же приняли советское гражданство, а молодые — нет.

Наступил зловещий 1937 год. На окнах магазинов появились плакаты, на которых был изображен Ежов (руководитель НКВД), сжимающий в руках по целому пучку врагов народа, а они, как змеи, извивались. Под плакатом была надпись про «ежовые рукавицы», из которых никто не вырвется!

Всех иностранцев в 24 часа превратили в шпионов и выселили из страны. А тех, кто, к несчастью, принял наше подданство, отправили в лагеря вместе с русскими женами. Американцев Югас постигла та же участь: сыновей выдворили из страны, а стариков, ставших гражданами СССР, не выпустили вместе с ними, зато выгнали из квартиры! Они ютились где-то на окраине в комнатушке частного домика без всяких средств к существованию. Народ им очень сочувствовал. Мой муж их разыскал и застал обоих в полном отчаянии. Дальнейшую судьбу их не знаю — самим пришлось уехать из города...

Расправившись с внешними «врагами», принялись и за своих. На работе каждый день недосчитывались одного-двух сотрудников. Пустели рабочие столы. Моя близкая приятельница и сотрудница Валя Дорошинская как-то утром шепнула: «Сегодня ночью взяли отца». А отец ее, старичок-инженер, работал у нас и как раз собирался ехать на курорт... Через несколько дней она мне сказала: «Сегодня ночью взяли Юру». Это ее брат, только что вернувшийся из армии, из летной школы.

Начались партийные чистки и в институте, и в управлении железной дороги. После них люди исчезали. Исчезли и сам Эйхе — председатель Сибкрайкома, и его помощник Грядинский. Про них народу говорили, что они удрали на самолете за границу. Народ в это верил. Исчезли и Тейтель, и Ширяев. Подобрали всех архитекторов, которых я знала. В соседнем доме унесли на носилках парализованного профессора. Он был неподвижен, и жена была при нем сиделкой. Она умоляла взять и ее, чтобы могла «там» за ним ухаживать. Но она была не нужна...

За мужем пришли, когда его не было в городе. Он уехал в Ленинград, где у него умер отец. Меня вызвали в первый отдел и спросили, где мой муж. Я не сказала, но срочно сообщила мужу об опасности, а сама, бросив квартиру и работу, сбежала вместе с дочкой в Томск к родителям. Спасаясь от ареста, мы решили спрятаться в Новороссийске. Там муж не стал даже прописываться. Проектировал санатории для Геленджика. Но все равно его нашли: и в Новороссийске тоже был 37-й год! А фамилию мужа, очевидно, вымарали из проектов, над которыми он работал, как вымарывались портреты руководителей, полководцев, ученых в учебниках, в книгах, если они попали под топор репрессий, — вот почему имя Алексеева абсолютно не известно ни простым новосибирцам, ни даже исследователям по истории архитектуры Сибири.

Анекдоты, на мой взгляд, ярко отражают жизнь. В то время ходил такой: встречаются двое и спорят, можно ли построить социализм в отдельно взятой стране? Один говорит — можно. Другой — нельзя. Тогда решили поискать ответ в Талмуде. Посмотрели, а там написано: «Построить можно, но жить в этой стране нельзя!» Вот мы и строили такую страну... Мужа я больше не видела. После его ареста вернулась в Томск, где живу до сих пор.

Несколько лет назад ностальгия привела меня в Новосибирск. Зашла в дом, где жила и откуда когда-то сбежала. Поднялась по крепкой лестнице на третий этаж. Все так же. Вышла в коридор — те же семь дверей, семь квартир, на моей двери тот же номер. За дверью никого не было — хозяйка была на работе. Поразили грязь в коридоре, дурной запах, захламленность. Стою, смотрю, вспоминаю... В 1937 году из семи квартир при мне увели троих, сколько без меня — не знаю.

Волнение улеглось. Вышла совершенно спокойно из этой экскурсии в прошлое и подумала: раньше народ был опрятнее. Грязи у нас не было...

Все-таки я очень любила когда-то свой Новосибирск. И до сих пор сохранила к нему доброе и почти нежное чувство.