Аул на улице Степана Разина

Жильцов Федор Васильевич

В начале ноября 1945 года я, деревенский паренек, по комсомольской путевке прибыл в 13-е отделение милиции Заельцовского района на работу.

Подаю направление, в котором написано: «...на должность уполномоченного». Кадровик Волков, увешанный боевыми орденами, встретил меня хмуро: «Ты хоть знаешь, что такое участковый уполномоченный?»

А откуда мне знать? Стою, переминаюсь с ноги на ногу... Понял начальник, что перед ним деревенщина, стал рассказывать об этой работе... Потом выдали обмундирование — огромные валенки, тесную шинель, шапку с большой звездой и гербом страны.

Наутро взяли мы со старшиной мишень и пошли на стрельбище — в лог, что возле горбольницы, в березовый лес. Стрельнул я с десяток раз, после чего получил оружие!

На третий день моей службы объявляют казарменное положение: без разрешения начальника за пределы территории отделения не выходить, работать на участках, спать в отделении. Приближался праздник 7 Ноября. По традиции в дни праздников — повышенная боеготовность. Выглядело это так. Старший оперуполномоченный, он же начальник УР, вытаскивает пачки дел на подучетников и раскладывает их по участкам. Участковые просматривают эти дела и составляют списки, кого доставить в отдел для отсидки на период праздников. Ночами мы стучались в дома и доставляли в отделение всех неблагонадежных — бывших зеков и хулиганов. Сейчас даже в голову не придет: как это — ни с того ни с сего водворить человека в КПЗ только потому, что он был ранее судим? Но было такое правило, и некоторые даже сами приходили с узелками и докладывали: «Пришел для отсидки!» Зато праздники не были ничем омрачены и любой мог спокойно ходить по улицам, не боясь, что нападут хулиганы или грабители. Казарменное положение продолжалось до Дня советской милиции, то есть до 10 ноября. При подготовке к 1 Мая все повторялось сначала...

Мой участок назывался «Красная горка». Он тянулся от площади Калинина вдоль Ельцовки и доходил до горбольницы. На нем — две достопримечательности: Солдатский мостик — от него берет начало улица Танковая, и казахский аул. Солдатский мостик издавна пользовался дурной репутацией — здесь раздевают, грабят, насилуют и живет здесь лихой народ. А в районе улицы Степана Разина жили казахи. Их жилища трудно было назвать домами — скорее это землянки, вырытые по склону берега Ельцовки. Стены сплетены из прутьев, забитых глиной. Несмотря на убогость внешнего вида, на подслеповатые маленькие оконца, жилища эти были даже по-своему комфортны, потому что зимой в них было тепло, а летом прохладно. На земляном полу стелились кошмы, которые хозяева сами и изготавливали. За неимением шерсти они срезали мех со старых, непригодных к носке полушубков и изготавливали из него кошмы, а кожу выделывали и пускали на обувь. В домишках было несколько комнаток. Мне нередко приходилось бывать у казахов в домах — проверять домовые книги. Стучишь и слышишь в ответ:

— Келдым?

— Аш! (Свои, значит.)

— Бектам! (Заходи!)

И сразу раскидывают маленький столик, бросают подушки, угощают чаем с баурсаками — шариками из теста, сваренными в кипящем жире. Мой наставник, лейтенант Прохоров, учил: «От угощения не отказывайся — обидишь. Но и не обжирайся!»

Казахи — честнейшие люди. За ними никогда не числилось ни одного преступления. Правда, занимались они запрещенным в те годы кустарным делом. Но на это мы глядели сквозь пальцы, да и промысел-то их не давал им особых доходов, а лишь помогал продержаться в трудное время. Они обычно скупали на барахолке всякое тряпье и рванье и шили из двух-трех старых вещей одну поновее. Шили и мужчины, и женщины. Почти во всех домах стрекотали машинки. Изделия они продавали на барахолке, что шумела напротив Ипподромского (теперь Центрального) рынка.

Промысел помогал этим малограмотным людям жить довольно сытно. Во многих домах пахло варящимся в объемных котлах мясом, в основном кониной. Нередко в «аул» пригоняли лошадку. Ее забивали молниеносно, разделывали и мясо делили по справедливости между всеми поселенцами. Казахи соблюдали все национальные обычаи, и если умирал старший брат, то младший женился на его вдове и брал на себя все тяготы и заботы о семье. Теперь от аула не осталось и следа...

В первые послевоенные годы криминальная обстановка в городе была сложнейшая, а численность милиции оставляла желать лучшего. В нашем отделении весь личный состав, включая конюха и техничку, не превышал 50 человек. Из оружия у нас были только наганы, весь транспорт — единственная каряя кобылка, впрягавшаяся в кошелку и возившая в основном начальника... Мы работали на износ, выставляя ежедневно 16 постов, — было важно, чтобы люди нас видели, чтобы чувствовали себя уверенней.

Но бандитов было больше. В Новосибирске орудовали оснащенные трофейным оружием банды и группы, многие действовали под маркой «Черной кошки». Они наводили ужас и страх на население. Ходить по улицам вечерами было опасно. Бандиты зажимали между пальцами лезвия бритвы и резали, словно когтистой лапой, лица людей. Возможно, это было придумано где-то на Западе, откуда и явилась к нам «Черная кошка», для того чтобы рабочие боялись ходить на заводы в ночную смену. Грабители действовали нагло и безбоязненно — ломали окна и двери, врывались в дома, загоняли хозяев в подполье, забирали вещи и уносили.

Особой дерзостью и куражом отличался главарь по кличке Дунька. Он ходил всегда в офицерской форме, с погонами капитана. То на нем форма летчика, то артиллериста, то политработника. Для фасону Дунька брал с собой «на дело» баян, и пока подельники ломали двери, Дунька во всю наяривал лихие песни: знай, мол, наших! Мне все нипочем! Словом, откровенно издевался над милицией. Наглость Дуньки не имела предела: загнав хозяев в подпол, бандиты не торопясь забирали все ценное, а потом спокойненько усаживались за стол и начинали бражничать до утра, превращая гулянки в настоящие оргии.

Но это все еще «семечки». Однажды Дунька нарядился в форму лейтенанта пожарной охраны и среди бела дня подъехал на грузовике со «строительной» бригадой к главному магазину города — Торговому корпусу, что на Красном проспекте. Спокойно разгрузив стройматериалы, «рабочие» начали возводить вышку пожарного наблюдения на задах здания, со стороны Первомайского сквера. Чем выше возводилась вышка, тем глубже копался подземный ход... В одно прекрасное утро работники магазина «Ткани», отперев двери, обнаружили пропажу в своем подземном складе самых дорогих и дефицитных тюков габардина и бостона. Пролом вел к пожарной вышке... А Дунька, конечно же, исчез. Этот наглый грабеж, подготавливающийся почти в открытую, на глазах всего честного народа в течение нескольких дней, окончательно убедил Дуньку в своей неуязвимости и тупости милиции. Чрезмерная самоуверенность его и сгубила в конце концов. Попался он глупо и бездарно. Шел себе по улице один, как ни в чем не бывало. Его опознал один участковый милиционер, богатырь и силач. Он его и повязал.

Бороться с этим отребьем нам очень помогали люди. Сначала их называли осодмиловцами, потом — бригадми-ловцами. Идешь ночью с обходом, а с тобой пять-шесть человек с синими повязками — помощники милиции. Никаких льгот у этих ребят не было, никто им не платил, спасибо даже не говорили, но такой был у народа патриотизм, такая готовность помочь, такая жажда сделать жизнь чище и лучше! Вспоминаю, как у горбольницы хулиган напал вечером на студентку мединститута и, подражая «Черной кошке», порезал ей лицо. Тогда мобилизовались студенты-медики и такого шороха навели в округе, что вся мразь попритихла, все распоясавшееся вконец хулиганье куда-то попряталось, исчезло.

В 1947 году я закончил Омскую школу милиции и ушел «на повышение», стал работать в городском управлении. Там был у нас удивительнейший работник, настоящий, прирожденный сыщик — Федот Дворядкин. Человек он был не очень грамотный, но звание майора носил заслуженно — сколько матерых бандюг благодаря ему было упрятано за решетку!

Мы иногда подолгу не видели его на работе. Он исчезал на несколько дней. Но стоило ему появиться и запереться с начальником в кабинете, мы уже знали: «Опять не спать, братцы! Федот появился!» И точно! Смотрим, уже бегает секретарь, предупреждает, чтобы не расходились. А в час или два ночи собирают всех: обнаружена банда. Выезжаем! Эти банды удивительнейшим образом выслеживал Дворядкин.

Федот сам говаривал: «Нет в Новосибирске квадратного метра земли, где бы не ступала моя нога». Так оно и было. Один раз он пролежал в засаде двое суток в палисаднике у дома, где затаились преступники. Высочайший авторитет был у этого человека. Помню, один раз на совещании что-то долго обсуждали, ломали голову, как поступить? Федот слушал, слушал и говорит: «Что мы тут сидим, воду толчем в ступе? Да вы идите к водокачке. Вам там бабы все расскажут!» Сам он, конечно, к водокачке не ходил. Но помощника с коромыслом и ведерками посылал. Тот садился на ведро, покуривал и слушал, о чем говорят женщины: кто подрался, кто во сколько пришел, кто с кем гуляет. И результаты были неплохие.

Приехал как-то к нам начальник УВД из Челябинска. Привели его в картотеку, которой мы очень гордились. А он говорит: «У меня это тоже есть. Но я бы сейчас променял ее на полсотни квартальных надзирателей, которые знают, что вчера Митька ел и в какой кепке ходил! Не надо фетишизировать картотеку. Живое наблюдение иногда ценнее иного документа»...

Недавно я побывал на набережной. Там теперь прекраснейший парк. Я стоял, смотрел и думал, что вот здесь, на этом самом месте, только место это теперь под толстым слоем песка, когда-то стояли дома, крутая лестница вела к реке, а я сидел в засаде у домика, вплотную прилепившегося к ее ступенькам — в окно можно было стукнуть рукой. Обитала в том домишке городская шайка.

Ах, Каменка, Каменка! Тысячи домов, тысячи семей. Какие человеческие трагедии связаны с ней! Прилепившиеся к берегам домишки, настоящие лачуги. Шанхай, да и только! Теперь лачуги снесли, речку упрятали в трубу, замыли многометровым слоем песка. Ничего не осталось от страшного места. Только память.