У моря Обского

Ромашко Иван Андреевич

Моя карьера артиста началась неожиданно для меня самого. В сорок седьмом году приехал я из Алтайского края в Новосибирск учиться. Куда — все равно. Шел по Красному проспекту, вижу — авиационный техникум. Такое красивое здание, а возле него скульптуры: с одной стороны — летчик, с другой стороны — Сталин. Шикарно! Решил: буду учиться только здесь! Подал документы и как отличник поступил без экзаменов.

Учусь, грызу гранит науки, бегаю в Дом офицеров — петь в художественной самодеятельности, что у меня неплохо стало получаться. И вдруг приезжает важная дама из Ленинграда искать мужские голоса, потому что после войны с мужскими голосами была напряженка. Послушала она меня и сказала: «Вам надо учиться!» И вот тут-то я загорелся. Решил: брошу техникум. Мне все говорят: «Ты что, с ума сошел? Три курса отучился, тебе всего какой-то год остался, дурак! Закончи техникум!»

Но я уже пошел вразнос, решил этот год не терять, а начать на артиста учиться. Забрал документы и махнул в Ленинград в музыкальное училище при консерватории, куда был приглашен этой дамой. Поступил. Дела идут прекрасно — даже повышенную стипендию получаю! Учусь, пою, пишу стихи, дружу с интересными ребятами из консерватории. И вдруг, через семестр, — бац! — попадаю под призыв, потому что у меня пропала здесь отсрочка от армии. И меня забирают на флот, на целых пять лет! Ни-чего себе, сэкономил год!

Все! Жизнь рухнула! Трагедия. Карьера артиста летит под откос. Настроение самое паршивое. Прослужил я восемь месяцев, и вдруг меня вызывают в политотдел и спрашивают: «Вы учились в музыкальном училище?»

— Да, — отвечаю, — учился!

— Направляем вас в ансамбль песни и пляски Балтийского флота!

Солнышко снова засияло для меня: я и моряк, я и артист! Здорово! Вместе со службой я закончил музыкальное училище и получил приглашение в труппу Пятигорского театра музыкальной комедии. Поехал туда с удовольствием, но память о Новосибирске у меня осталась — интересный город, не то что провинциальный Пятигорск, где осенью замирает курортная жизнь, где надо мотаться на электричках на спектакли в Кисловодск, Ессентуки, где сплошные разговоры о водах и болезнях. Болото, захолустье! Но работа есть работа. Пою, переписываюсь с друзьями, в том числе с композитором Георгием Ивановым. Мы с ним подружились в Ленинграде. Я ему помогал дипломную работу делать, писал стихи для его песен.

И вот однажды получаю от него письмо, что в Новосибирске открывается театр музыкальной комедии. «Приезжай! Мы с тобой напишем что-нибудь. Создадим свой музыкальный спектакль». И я сорвался, точно так же, как когда-то из техникума, помчался в Новосибирск.

К открытию театра я опоздал чуть-чуть: оно состоялось 2 февраля 1959 года, а я приехал 13 марта — до моего приезда успело пройти всего несколько спектаклей. Они тогда шли на сцене оперного, где музкомедия была в «гостях», и на первых порах спектакли шли, кажется, всего раз в неделю.

Давали «Вольный ветер» Дунаевского. Я когда посмотрел, то просто обалдел. Это было грандиозно! А как это все выглядело! Ведь все декорации писались для сцены оперного, и писал их художник оперного Севастьянов, за дирижерским пультом был не кто-то, а сам Бухбиндер — главный дирижер оперного, ставил спектакль Михайлов — главный режиссер оперного. А каких девчонок набрали в хор! Где они их только разыскали? Все молоденькие, все писаные красавицы. Это было так великолепно и впечатляюще, что я просто был раздавлен ширью и размахом. Мне стало казаться, что я — плохонький актер. Смотрю и думаю с тоской: куда я приехал? Зачем я приехал? Господи, не смогу я в этом театре работать! Затрут меня!

Это уж потом я понял, что не все артисты здесь звезды, что есть немало даже слабых, что я не самый плохой среди них. Целый год, пока строилось наше здание, мы работали в оперном. И слава богу, что музкомедия была создана при таком великолепном театре! Прекрасные музыкальные традиции, высокопрофессиональная музыкальная культура. И голоса, и оркестранты, и балетная труппа формировались из питомцев оперного, они принесли к нам свою выучку, свое мастерство, свое искусство. Поэтому мы сразу заявили о себе в полный голос! Мы все были исполнены энтузиазма, горели, но нам так хотелось поскорее перебраться «к себе». Мы ходили в гости к строителям, давали им концерты и торопили: «Ребята, скорее стройте!»

Конец пятидесятых—начало шестидесятых — время особое. Это время хрущевской оттепели. Время пробуждения после десятилетий запретов и гонений на творчество, на свежую мысль, да и на жизнь. Это было время духовного энтузиазма. Везде рождалось что-то новое, необыкновенное, притягательное. Почти в каждом городе вдруг начали появляться — немыслимо! — спектакли, написанные местными драматургами. Это было откровением. Это возбуждало, радовало, пьянило, давало импульс к творчеству. А в Новосибирске было вообще событие особой значимости: здесь создавался Академгородок, и сюда понаехали из обеих столиц умницы, эрудиты, элита, цвет! Их культура, их духовные запросы, их интересы стали задавать тон в городе. Все это было захватывающе интересно.

А знаете, какой плакат повесили ученые над тоннелем-въездными воротами в городок? Нет, не «Слава КПСС!», не «Народ и партия едины», они написали стихи: «Задачи важнее не сыщется в мире, чем город науки построить в Сибири!» Вот как!

И на этой волне мы с Георгием Ивановым задумали делать спектакль о тех, кто создает городок, — о строителях. В поисках материалов я много встречался и со строителями, и с учеными. Тем временем подошел и день открытия нашего театра. Как мы радовались ему! Все свое, все новенькое, с иголочки! 9 января 1960 года мы дали первый спектакль в собственном здании, на собственной сцене. Им стала «Свадьба в Малиновке» Б. Александрова. Он имел ошеломительный успех. Первые представления мы посвятили строителям нашего здания, нашего долгожданного театра.

А к открытия XXII съезда КПСС, в октябре 1961, вышла наша с Георгием Ивановым оперетта «У моря Обского». Она появилась как нельзя вовремя, на гребне интереса к строящемуся в Сибири городу науки. Стихи рождались сами: «...там сотнями умелых рук возводится не просто город, а академия наук!» Рассказы строителей, записанные мною, сами превращались в стихотворные строчки, простые, но потому правдивые и доходчивые: «...построят баню нам весной и выдадут всем валенки...»

Один из первых спектаклей был дан специально для строителей городка. И здесь же, сразу после его окончания, состоялась зрительская конференция — была в те времена такая форма общения актеров и постановщиков со зрителями. Это была буря! Люди восприняли спектакль так, как будто он был сделан лично о них. Некоторые даже обижались: завклубом у нас человек хороший, а вы его сделали отрицательным персонажем. За что вы его так выставили? А другие говорили: «Мы узнаем себя!» Хотя у меня не было и в мыслях выписывать образы каких-то конкретных людей. Но раз узнавали, значит, было жизненно и правдиво! Вскоре после премьеры, а именно 4 ноября, в Новосибирск приехал президент Финляндии Урхо Кекконен. Он приезжал специально для того, чтобы посмотреть на это сибирское чудо — Академгородок. Для встречи с высоким гостем приехали сюда и Хрущев, и председатель Совета министров

РСФСР Полянский. Хрущев на нашем спектакле не был, но прислал вместо себя Полянского. Тот посмотрел наше «Море» и вдруг выдал: «Надо везти в Москву!»

Это дорогого стоило! Мы, в таком младенческом возрасте, едва достигнув трех лет, вдруг едем в столицу с творческим отчетом и моей пьесой! Потом «Море» начало шагать по стране и было поставлено в десяти театрах страны.

В общем наш театр заявил о себе. Да он и не мог не заявить — ведь, как я уже говорил, в нем на первых порах пели оперные артисты. И как пели! Но и у нас уже были свои звезды. Аркадий Воронцов — блестящий комик. Он первый в театре получил звание заслуженного. Ирена Белянская, приехавшая, как и я, из Пятигорска, стала второй по счету актрисой, получившей звание. Артист Рыжков пришел к нам из «Красного факела» и стал выдающимся комиком. Потом приехала большая группа выпускников ГИТИСа с отделения музкоме-дии —;. Савич, Прохоров, Ладыженская, Аджубейская, Холодков — все очень талантливые люди. Эта группа и составила . ядро театра. У нас же, на нашей сцене, начинали такие звезды московской оперетты, как Васильев, Орловецкий, Паньков. Их быстренько забрали в столицу — мы стали ковать кадры для знаменитых театров!

А когда к нам пришел главным режиссером Анатолий Мовчан, то театр очень прибавил в плане актерского мастерства. Мовчан был поклонником хорошей драматургии и старался ставить такие спектакли, где была хорошая литературная основа. Кальдерон, Лопе де Вега, Бернард Шоу, Твардовский, Шукшин. Это были скорее музыкальные спектакли, чем оперетта. Здесь требовалось не только уметь петь и хорошо двигаться, но и играть. Мовчан, будучи прекрасным педагогом, учил нас «лепить» образ, передавать психологическое состояние героев, быть правдивыми. Только при работе с ним я стал глубже понимать актерскую кухню, постигать секреты актерского мастерства. Поэтому, несмотря на то, что Мовчан как главный режиссер не развил наш жанр, не дал ему дальнейшего толчка, он оказал, тем не менее, самое благотворное влияние на нас, на наш театр.

Сегодня я в театре — единственный, последний оставшийся от той, самой первой труппы. Мне немного грустно сознавать это, грустновато быть патриархом в этом веселом жанре... Сорок лет я отдал оперетте. Этим сказано все! Что еще тут добавить? Разве что несколько строк из своих собственных стихов?

Сорок лет — не много и не мало.
Годы в сердце памяти храним.
Нас с таким театром жизнь связала,
Где ты вечно будешь молодым.
Сорок лет я отдал оперетте
И открыто признаю сейчас,
Что «без женщин жить нельзя на свете»,
Что «частица черта» бродит в нас.
Я люблю тебя, мой жанр чудесный,
За великий, яркий оптимизм,
Ты — моя лирическая песня,
Ты — моя вся прожитая жизнь.