Хитрый рынок

Антонов Аркадий Николаевич

Баба Шура, так ее называли все знакомые и соседи, пододвинула на край плиты чугунок с борщом, уложила в горку последние пирожки с картошкой, вытерла перепачканные мукой руки, ловко повязала чистенькой косынкой белые, как утренний снег, волосы и, взойдя с крыльца на пригорок, окинула взглядом людской поток, переполняющий через край привокзальный спуск. В этот гудящий водоворот постоянно вливались новые ручейки из переулков, тесно застроенных разномастными деревянными домами и бараками, и потоки с главного новосибирского вокзала, куда то и дело, эшелон за эшелоном, прибывали поезда, забитые под завязку вчерашними фронтовиками, возвращающимися к родным очагам.

Сергей, мой дед, был где-то неподалеку со своим «фирменным» товаром. Хитрый рынок, а он-то и шумел рядом с нашим домом, несмотря на свое несерьезное имя халтуры не признавал, и каждый, кто хотел рассчитывать на успех своей торговли, должен был предложить лишь что-то достойное внимания покупателя.

Война только-только закончилась. Усталые и счастливые фронтовики-победители со скромными трофеями ехали домой. Радость и горе, смех и безудержные слезы — всего хватало в этом бурлящем людском море.

Живым нужно было жить. Есть и пить хотелось всем. Денег, как водится на Руси, не хватало. Модное нынче слово «бартер» в те благословенные времена было еще не известно. Но вечная суть взаимовыгодного обмена от этого не менялась.

У меня на даче среди плошек-поварешек припряталась необычная, видавшая виды сковорода. Не какая-то там алюминиевая или даже чугунно-тефалевая. Стальная, литая, эмалированная! С деревянной изрядно потертой рукояткой с крепкой петелькой — чтоб вешать на удобном месте на стену. Пятьдесят пять лет назад моя бабушка с огромным трудом и опаской, что сделка не состоится, обменяла целую гору пирожков на эту замечательную и, безусловно, дорогущую вещь у солдатика, везущего сковородку аж из самой Германии! Ну и пирожки были великолепные. До сих пор помню их обворожительный вкус — настоящее чудо кулинарного искусства, хоть и пеклись они без масла — где ж его тогда было взять? — прямо на чугунной плите печи. Весь секрет состоял в том, чтобы пирожки успели одеться в красивую румяную корочку. Иногда в хлопотах бабушка не успевала уловить момент и корочка подгорала — товар терял кондицию. Зато на моей улице наступал праздник! Горелый пирожок доставался вечно голодному пацаненку военного времени.

Страшно даже представить, сколько должна была бабушка испечь безупречных пирожков в обмен на вожделенную сковородку! Но то ли солдатик со своими друзьями сильно проголодался, то ли надоело таскаться с тяжелой железякой, но только с тех пор бабушка готовила свои любимые украинские кушанья на этой чудо-сковороде, оберегая ее как зеницу ока. Даже едва ли не главная наша еда — картофельные драники — готовилась по-прежнему прямо на плите!

Итак, управившись с порцией пирожков, бабушка пошла высматривать своего дорогого Сережу. Не помню, чтобы дед с бабушкой проявляли друг к другу особую нежность, особенно на людях, но уважали и понимали свою половину на зависть окружающим. Всыпая по голому заду толстенным армейским ремнем внуку за чрезмерные шалости, правда, без ожесточения, дед не то что руку не поднимал, но и единым грубым словом, тем более матерным, ни разу не обидел свою Шуру. Да и четверых дочерей и сына Николая — фронтовика, израненного и контуженного — при мне не ругал. Обидные для меня воспитательные «сеансы» дед прекратил, едва я достиг десятилетнего возраста — видно, он решил, что наука пошла на пользу, и мы жили с ним душа в душу.

Гренадерского роста, он был правофланговым в царской армии, чем очень гордился. Так что бабушке отыскать своего благоверного не составляло труда — его двухметровая фигура на голову возвышалась над кишащим людским месивом.

— Отец, — перекрывая базарную разноголосицу украинским напевным говором, крикнула бабушка, — обед простывает!

— Иду, иду! — гулко, иерихонской трубой отзывался дед и, рассекая людскую волну, двинулся к дому.

В длинных жилистых руках он бережно нес картонную коробку с товаром — длинноствольными с офицерским мундштуком и нежнейшей папиросной бумагой папиросами под «Казбек», изготовленными на собственной штамповочной машинке собственными руками. Сам-то дед безбожно смолил жуткой крепости самосад, любовно заворачиваемый в «козью ножку», а на продажу выдавал «баловство». Понятное дело, что настоящие офицеры курили настоящий «Казбек», но солдатам, да и обычному гражданскому люду тоже хотелось подымить с шиком.

Дед был доволен — торговля шла бойко, милиция особо не придиралась, да и то сказать — ей тоже хотелось чего-то этакого, и деда наш участковый признавал за «своего», зная, что сын его — фронтовик и по тылам не отсиживался. Но и в те времена налоговые инспектора отнюдь не дремали. Не раз наведывались они в наше неказистое жилище, зная, что у этих бедолаг есть изрядное богатство — швейная машинка, ножная, «Зингер», на которой бабушка шила что угодно — от детских распашонок до так называемых телогреек. Правда, последнее изделие было слишком громоздким и неудобным для женских рук, так что дед не хуже опытного портного строчил стеганку толстыми нитками.

Так вот, инспектора дотошно интересовались: а не на продажу ли шьют изделия, не платя ни копейки государству?

Каторгой этот неучтенный, но «грабительский», по мнению государства, труд, не карался, но грозил конфискацией орудия производства и штрафом. Спасало то, что семья считалась многодетной и каждому надо было что-то носить.

«Зингерушка», как любовно, по-семейному называли нашу кормилицу, одевала и обувала всю семью, в том числе и того маленького пацаненка, который полвека с гаком спустя и пишет эти незатейливые строки.

Вырасти розовощеким и сытеньким на одних драни-ках да изредка перепадавших подгорелых пирожках, да карточных пайках хлеба, за которым приходилось простаивать в очередях многие часы, понятное дело, было немыслимо. И низкий поклон моей бабушке, второй моей матери, исколесившей окрестные села и деревни с распашонками да рубашонками, сшитыми из лоскутов, добытых опять же по «бартеру» со швейной фабрики. Бабушкин товар менялся на молоко, шматок сала, а то и мяса! Потом уже осторожно сами селяне приезжали отовариваться на наш Хитрый рынок. Барахолки или, помягче, вещевого рынка, в те послевоенные времена, кажется, не было да и быть, на мой взгляд, не могло по причине суровых «ндравов» — со спекулянтами велась жестокая и беспощадная борьба, ведущаяся, впрочем, без особых успехов. На «бизнесменов» вроде моего деда и бабушки милиция смотрела сквозь пальцы, полагая, что большого урона государству эта мелочь не наносит. Впрочем, не трогали доблестные стражи порядка почему-то и лихих людей, промышлявших вечным манипуляторским ремеслом. Наивно думать, что шарики-колпачки и прочие ло-хотроны свалились на бедные головы россиян только в нынешние проклятые времена рыночных реформ. Ничто не ново под луной! Пока жив человек, ему всегда будет хотеться хлеба и зрелищ.

И мы, пацаны, подбрасывали взрослым затурканным согражданам кошельки со свежим, только что «приготовленным» дерьмом или рубль на ниточке, присыпанной дорожной пылью. И хохотали самозабвенно, до колик, наблюдая за обалдевшими лицами одурачиваемых нами мужиков и баб. Учиться-то нам было у кого: мы были вокзальными, и этим все сказано. Жили на улице Вокзальной, давшей начало нынешней Вокзальной магистрали, первое здание которой поглотило наш переполненный разношерстным людом дом. Когда-то этот крепенький, окантованный по фасаду затейливой резьбой дом принадлежал какому-то именитому новониколаевцу. Очевидно — многодетному: был в доме парадный подъезд, открывавший вход в просторный коридор, по обе стороны которого располагались комнаты-квартиры, когда-то сообщающиеся между собой. Был бокови-чок-пристройка, на две комнаты и кухню, да еще и сараюшка под дрова и разный хозяйственный инвентарь, судя по всему, он предназначался для прислуги. Этот-то флигель и занимала наша семья. Рядом с нашим домом стояли и двухэтажные крепкой кладки здания, и вросшие в землю бараки, оставшиеся, как говорили взрослые, от первостроите-лей железнодорожного вокзала, самого лучшего в мире. Многие из нас, привокзальных мальчишек, были убеждены в этом. Уж мы-то облазили не только само великолепное здание вокзала сверху донизу, играя в его подземных переходах и катакомбах в прятки и прочие забавы, но и обширное пристанционное хозяйство. Мы гордились, что среди наших родственников были те, кто строил это великолепие. В их числе был и мой дед.

Это был наш мир. И в нем вращалось множество людей, среди которых немалое количество оседало переночевать в наших маленьких комнатах, заглянуть на огонек, закусить-отобедать. Некоторое время гостила, появляясь неожиданно, шумная группа, так непохожая на наших соседей. Один из нее, грузный, плотный, смахивающий на цыгана, отчего его, наверное, и называли за глаза Бароном, в общих застольях не участвовал, а держался особняком, положив руки на тяжелую резную трость. Рядом с ним всегда находилась огромная овчарка. Барон был немногословен, но стоило ему произнести фразу, как тут же смолкал шум и все подчеркнуто внимательно слушали его. Деда он всегда называл по имени-отчеству: Сергей Федорович, и именно ему поручал заказы, которые дед тщательно и терпеливо изготавливал.

Дед был мастером на все руки, но в основном специализировался «по железу». Мог ведро изготовить, примус запаять, отрегулировать только вошедшие в моду «американские» замки, частенько оставляющих хозяев перед захлопнувшейся на «собачку» дверью.

На Хитром рынке торговали и обменивались всем, чем богато было то время, — прежде всего трофейным добром и незатейливой снедью. И желающих «нагреть» клиента, отхватить побольше халявного счастья хватало с избытком. Особо популярной была игра в кости — четырехгранник, черный эбонитовый с белыми доминошными точками-цифрами, либо, наоборот, белый, слоновой кости, с черными отметинами. Толпу народа собирала и «орлянка» — известная во все времена игра в орел и решку. Неизменным интересом пользовался и «дамский веер» — из эбонитовых пластин карточный «вернисаж» карточных картинок. Про «чику», когда на кон становится металлическая денежная мелочь и «разбивается» специальным пятаком-битой, и говорить не стоит.

Мы, коренные жители Хитрого рынка, точно знали, чем закончится сеанс каждой игры. В нужный момент, когда на кону набиралась изрядная сумма денег, на «костях» обязательно выпадала шестерка, пятак падал именно на «орла», а бита переворачивала весь столбик «чикских» денег, и дама «пик» ухмылялась с пластмассового пьедестала. Знали мы в лицо и всю «труппу» мастеров, артистически завершающих свой быстротечный, чтобы не засекли «мусора», спектакль. Это они гостили в нашем доме на Вокзальной.

Много лет спустя, когда отшумел, рассосался Хитрый рынок, дав многочисленные побеги нынешних барахолок, когда исчез со своей свитой Барон, дед раскрыл секреты удач этой команды. Фокус оказался до глупости прост: в кубик «кости», прямо под «шестеркой», впаивалась свинцовая пластинка^ получался ванька-встанька. «Вечный» орел готовился из... двух пятаков, стачиваемых наполовину: два «герба-орла» спаивались латунью по ребру монеты. Нужная дама приклеивалась в нужное время и на нужную пластину «веера» легким нажатием пальцев. С битой для «чики» было посложнее, но и здесь не обошлось без физики и механики.

Готовил «реквизит» фокусникам Барона мой дед! Плохому мастеру делать тонкую работу не доверят. Отказываться было опасно, но, слава богу, наши заказчики были мирными жуликами, учившими уму-разуму азартных простофиль. На Хитром рынке и в его окрестностях творились дела куда серьезнее, требовавшие больше риска и большего «мастерства». Особым шиком было подменить купленный товар на никуда не годное тряпье, вложить в руки натужно тянувшую за собой тяжелый груз веревку с другим, равным по весу, барахлом!

На Бурлинской улице доблестная милиция выследила группу разбойников, промышлявших грабежом перебравших на радости фронтовиков. Из неказистого домика был прорыт через дорогу подземный ход, полностью набитый всяческим добром. Нагрянет облава — нет ничего! Бандиты уходили тайным ходом и скрывались до окончания «шухера». Говорили, что немало людей сгинуло в этом доме бесследно, ведь домик служил ночлежкой, частной гостиницей для ожидавших своего поезда проезжающих. Одному Богу известно, сколько человеческих трагедий и сколько кровавых драм разыгралось за стенами мирного на первый взгляд домишки, стоявшего рядом с Хитрым рынком.

Но рынок, он и есть рынок. Он был, есть и будет хитрым и жестоким ко всем, кто не вписывается в его законы...

Кстати, на том самом спуске, где когда-то бурлил, обманывал, надувал, грешил и просто шумел Хитрый рынок, сегодня расположилась платная автостоянка, забитая в основном иномарками, а на привокзальной площади, уставленной ларьками вчерашних «челноков», торгуют уже не домашними пирожками, а американскими безвкусными хот-догами...