Не дали нам повоевать

Добрынин Николай Александрович

Перед моими глазами — храм. Его купола близко-близко заглядывают в окна и вносят яркий свет в мою предзакатную жизнь, навевают думы о высоком и вечном. Радостно мне бывает слушать колокольный перезвон и видеть золотые всполохи на его горделивой главе. Храм великого воина и спасителя земли русской Александра Невского. Я гляжу на него и почему-то вспоминаю историю своей жизни, которая отчетливо всплывает в моей памяти... Когда в 1935 году я девятилетним мальчонкой приехал в Новосибирск, то первое время ощущал в душе своей какую-то робость и боязливое отчуждение: город был не мой. Я не рос на этих улицах, не дрался здесь с мальчишками, не стрелял из рогаток по воробьям. Мне казалось, что здесь и солнце не так греет, и цветы не так пахнут, и я скучал по своему степному Алтаю, по Конному совхозу, мне не хватало простора и приволья, прогулок по лугам и лесам. Но стоило только начаться занятиям в школе, как грусть моя исчезла — прекрасные учителя и новые друзья быстро развеяли мою ностальгию.

Школа наша стояла на улице Гоголя, на краешке Татарского кладбища (сейчас здесь Березовая роща). Рядом находилась и кладбищенская церковь, кажется, Успенская, действующая, которую примерно в 1964 году снесли в одночасье, расчищая место для Дворца культуры «Строитель». Напротив школы высилась еще одна достопримечательность нашего района — пожарная каланча. В то время в распоряжении пожарных не было автомобилей, все имущество для пожаротушения было смонтировано на повозках, в которые впрягались лошади. Но что это были за лошади, если бы вы знали! Не кони, а огонь, звери! Когда они, красивые, холеные, мощные, мчались на пожар, то казалось, будто под ними земля дрожит. Какое чудное зрелище: скорость, сила, искры из-под копыт! Тройки на каждой повозке были подобраны по мастям: рыжие, вороные, гнедые — что за красота! Лошади были гордостью пожарных, и каждая команда в городе щеголяла одна перед другой выучкой, упряжью, скоростью.

Неподалеку находился и ипподром. Территория его занимала всего один квартал между улицами Граничной (Ольги Жилиной) и Ипподромской, а центральный вход был со стороны улицы Гоголя. У него были очень красивые, в форме подковы, ворота, над которыми красовалась вырезанная из дерева фигура мчащейся лошади. Это украшение было настолько искусно сделано, что казалось, лошадь живая и мчится по воздуху. На ипподроме была двухэтажная трибуна, на втором этаже находились ложи для начальства и публики побогаче — билет туда стоил на целый рубль дороже. Там же находилась и ложа для оркестра, который играл между заездами на духовых инструментах.

За беговой дорожкой располагалась танцплощадка и был разбит великолепный цветник, полюбоваться которым приходили сюда специально, в те дни, когда не было забегов и когда вход был открыт для гуляющих.

После окончания шестого класса, в 1939 году, родители наконец-то разрешили мне заниматься в кавалерийском клубе ОСОВИАХИМа. Исполнилась моя заветная мечта. После завтрака я как на крыльях летел в кавалерийский клуб, который был расположен рядом — между Каменской и Логовской (Семьи Шамшиных). Занятия доставляли огромную радость. А еще нам нравилось бегать к клубу аэрофлота, находившемуся напротив Центрального (тогда Ипподромского) рынка, на улице Крылова. Там была парашютная вышка, и мы с завистью смотрели, как взрослые парни и девушки прыгали с нее. Несколько раз пытались туда проникнуть и мы, но нас, пацанов, туда и близко не подпускали по малости лет.

В 1941 году я закончил 8 классов и поступил в авиационный техникум. Проучились мы пару недель, и нас отправили в колхоз на уборку урожая. Когда вернулись, оказалось, что наше здание занято эвакуированным предприятием. Мне друзья говорят: «Пойдем, устроимся на завод работать!» Сказано — сделано. Пошли на завод № 69, имени Ленина. Приходим в отдел кадров, и нас, не спрашивая, направили по разным цехам. Мне досталось работать в цехе № 18 монтером.

Был декабрь 1941 года. Завод, эвакуированный из Подмосковья, уже начал работать, но монтаж оборудования еще шел на полную катушку. Рядом с нашим цехом стоял цех № 15 — бывшая кавалерийская конюшня. С него была снята крыша, чтобы загрузить через перекрытия огромный круглосверлильный станок с программным управлением. Да, я не оговорился, был тогда на нашем заводе такой сверхсовременный станок!

Молодежи в то время работало очень много — взрослые мужчины ушли на фронт, работали за станками даже дети лет тринадцати. Многим из них не по росту были станки, и они работали, стоя на ящиках. Работа шла без выходных, по 12 часов. Мало этого, у станочников была еще и так называемая пересмена через неделю, когда они трудились по 16 часов в день! Сколько тогда было несчастных случаев, сколько травм и аварий! А сколько девчонок пострадало! Они же всегда были модницы, и сколько им ни говори, что нельзя выпускать косы из-под косынки, многие не слушались. Выпадут косы, затянет их в расточной станок, и скальп долой! Беда! А в 14-м, штамповочном цехе, У штамповщиц пальцы нередко резало — из-за усталости и монотонности работы переставали понимать, что заготовка уже кончилась. Нажмет педаль — и пальцев нет! Ска-зывались и усталость, и неопытность, и просто молодой ветер в голове. Меня тоже обучали работе по скоростной методике. С восьми утра до 12 дня шли занятия по теории, а после обеда уже применяли полученные знания на практике, в живом деле. Поэтому, несмотря на все издержки этого способа обучения, мы довольно быстро освоили профессию и уже через шесть месяцев стали специалистами.

Все тогда делалось в скоростном режиме. Лозунг «Все для фронта, все для победы» претворялся на деле. Ведь все мы, русские люди, привыкли работать без напряжения. Но если уж прижмет, то горы способны своротить. Вспоминаю, как мы ставили поточные линии. Когда эвакуированный завод только прибыл в Новосибирск, то оборудование ставили в спешке, лишь бы скорее подключить к энергоснабжению и скорее начать работу. Но когда немного обустроились, то встали перед проблемой перехода на поточное производство, чтобы соблюсти последовательность технологических операций и тем самым повысить производительность. Но шутка ли дело — переставить станки в каждом цехе на нужное место! У меня и сейчас не укладывается в голове, как мы могли полностью переоборудовать целый цех всего за один день! А делалось это так: с утра идем мы — электрики — и отключаем все станки от питания. Следом за нами идут такелажники, снимают станки с места и перетаскивают их на новое, подготовленное. Затем опять идем мы и подключаем станки. К концу дня цех полностью готов к работе, но уже к работе на новом уровне, с учетом технологических требований. Такими ударными темпами мы переоборудовали весь завод. Все это было заранее продумано, все было предусмотрено до мелочей главным инженером завода Скаржинским и главным механиком завода Покровским. Они были очень талантливые люди, и благодаря их умению наладить трудовой процесс завод неоднократно выходил победителем во всесоюзном соревновании, получал переходящее Красное знамя.

Приехавшие москвичи — кадровые работники завода — воспринимали нас, сибиряков, с большим высокомерием. Многие задирали нос, обзывали каторжанами, сибулонками, лагерниками. Мы, конечно, спуску не давали и били их. Было обидно за себя: ведь ни особым умом, ни образованием они, в массе своей, от нас не отличались, хотя доля правды в их высказываниях была. У нас здесь был свой форс: парни носили ножики за голенищами. Делалось это и для фасону, и для обеспечения безопасности на ночных улицах. Дело дошло до того, что заводской охране была дана команда проверять, не проносим ли мы ножи с собой. Но мы, монтеры, продолжали ходить «вооруженными» на зависть прочим. А как же мы иначе будем провода заголять? Через некоторое время вражда сошла на нет, мы подружились с москвичами. Им, приезжим, было особенно трудно переживать тяготы войны вдали от дома. Нас-то выручали огороды, картошка, кое у кого сохранившаяся скотина. Но сибиряки народ сердобольный: почти каждая семья приютила у себя эвакуированных и делилась с ними последним.

Первый военный год был особенно тяжелым, потому что мы еще не научились жить в условиях военного времени, продуктов было недостаточно — ведь огородные запасы были рассчитаны только на одну семью. Да и кормежка в столовой была скудной. Мы даже сочинили такую песенку:

Вода в тарелке голубеет,
Капуста плавает по дну,
Ее все ловишь, ловишь, ловишь,
Едва поймаешь лишь одну!

Наученные горьким опытом первой военной зимы, все стали садить больше картошки. Москвичи в этом тоже не отставали. Завод завел на своей территории подсобное хозяйство, построил свинарник, держали даже несколько коров. Откуда-то стали завозить птицу, и довольно часто на обед стали подавать невиданное кушанье — чахохбили. Передовикам производства, или по-тогдашнему стахановцам, давали талоны на дополнительный стахановский обед, он был немного повкуснее и пожирнее обычного. Это был лучший способ поощрения. Когда вместо одного обеда съедаешь сразу два, то жизнь кажется веселее и работа идет лучше. Помню, что на эти талоны довольно часто давали омлет из американского яичного порошка. Говорили, что это был порошок из черепашьих яиц!

Сейчас сам удивляюсь, как у нас тогда хватало сил после такой тяжелой работы, когда после смены ни рук ни ног не чуешь, еще и заниматься художественной самодеятельностью и веселиться! Часто вечерами я болтался в клубе им. Ворошилова (ДК «Прогресс»), где занимался танцами. Особенно запомнились мексиканские танцы — огневые, темпераментные. С ними мы вступали на торжественных собраниях в разных цехах. И вообще, народ очень любил танцевать. Я даже написал по этому поводу стихотворение, правда, уже в зрелые годы. Вот оно:

Танцуют, танцуют пары
Под звуки аккордеона.
Рисуют ногами пары
Фигуры вальса-бостона.
День проработав целый,
Двенадцать часов в котором,
Кажется сверх предела! —
Танцуют под ритм оркестровый.
Мечутся в линде пары
В клубе аэрофлота
Под джазовый визг фокстрота,
Забыв в этот миг про голод,
Про неустроенность быта,
Про то, что в квартире холод,
Все в этот миг забыто!
Брошенным вызовом смерти.
Была эта дикая пляска.
Люди, вы мне поверьте,
Была нужна нам разрядка.
Не мог я не восхититься,
Как молодость наша умела
В тылу вдохновенно трудиться,
На фронте сражаться смело!

Люди всегда любят праздники. Во время войны праздники значили гораздо больше, чем в мирное время. Ведь они позволяют отдохнуть от тяжелых мыслей, от бытовых проблем, дают возможность встряхнуться, зарядиться бодростью и энергией. Очевидно, понимая это, заводское начальство довольно часто устраивало для нас... банкеты. Они полагались, правда, только коллективам, победившим в соцсоревновании. Наш цех довольно часто перевыполнял квартальные задания, и поэтому банкеты у нас устраивались почти регулярно. На них было приличное, почти праздничное по военным временам угощение и спирт. И мы, молодняк, тоже получали по рюмочке разведенного зелья.

Наш народ, как известно, выпить «не любит». И многие взрослые мужики проявляли чудеса изобретательности, чтобы найти выпивку. И я, хоть и не пил, но научился делать из бакелитового лака чистейший спирт и даже угощал им цеховое начальство.

Нам часто приходилось влезать на опоры — подтягивать воздушные линии, потому что из-за отсутствия медной проволоки мы натягивали железные провода, а они под током нагревались и страшно провисали.

Мороз в 41-м стоял лютый. Бывало, пока выполнишь работу, обморозишь себе и лицо, и руки, и ноги. Бежишь поскорее в цех спиртом обтираться, чтобы не разболеться. Ну а взрослые, те спирт в себя принимали. Бывало, проходишь мимо, птицы на лету мерзнут, а электрик сидит себе на столбе и песняка дает!

Наш дом был всегда полон гостей. Ко мне набивалось почти ежедневно человек 12—20. Соседи спрашивали маму: «Как ты это терпишь?» Она, моя мудрая мама, всегда отвечала: «Пусть уж лучше будет у меня на глазах, чем болтается неизвестно где!»

У нас была двухкомнатная квартирка, но в лучшей комнате жила эвакуированная ленинградская семья, а во второй, 12-метровке, жили мы — четверо детей и мама. И вот на этой территории мы и умудрялись собираться: пели, танцевали, смеялись, травили анекдоты, рассуждали о жизни и войне. Папа наш ушел на фронт и больше не вернулся — погиб. Мама осталась с нами одна. Конечно, ей досталось лиха. Но нас выручало то, что у нас была своя корова. Мама работала на ипподроме, и ей выделяли для нашей кормилицы сено, что и позволило нам ее держать и жить хоть и скудно, но без голода. Молоко мы пили и сами, и продавали. Корова была удивительная. Давала утром ведро отличного молока и вечером столько же. За молоком к нам ходили со всей улицы Некрасова, на которой почему-то жило много евреев. Какой это добрый, душевный народ! Мама, чтобы заработать лишнюю копейку, стирала для них. А они не только деньги платили, но и старались как могли нам помочь. Нередко приносили что-нибудь вкусное. Спасибо им.

Самое запоминающееся для меня событие произошло в июне 1943 года. Пронеслась молва, что идет набор в добровольческую Сталинскую дивизию и что комитет комсомола принимает заявления. Что тут началось! Все заводские мальчишки были невероятно возбуждены. Нам всем хотелось воевать. Все устремились на территорию, чтобы узнать друг от друга, где и когда будет проходить набор. Взрослые были настроены скептически: «Вас не пустят. У вас — бронь». Но мы к концу смены узнали, что заявления будет рассматривать специальная комиссия в райкоме партии. И вот мы тайком, по очереди,чтобы не заметили наше отсутствие, бегали в райком с заявлениями. И мы победили. Нас взяли! Как мы радовались, что пойдем бить фашистов!

И вот долгожданный час настал. Мы собрались на вокзале, зазвучала команда: «Добровольцы, стройтесь! По вагонам!» Мы вошли в вагоны, раздался гудок паровоза, и мы поехали навстречу подвигам и славе. Постепенно стала налаживаться вагонная жизнь — назначили дежурных и дневальных, легли спать. Поезд шел споро, без остановок, всю ночь. Но вот на каком-то полустанке поезд остановился, и мы услышали: «Всем добровольцам завода № 69 выйти из вагонов с вещами!» Ничего не понимая, мы вышли. Нас построили и повели в другой конец полустанка, где стоял паровоз под парами с товарными вагонами, оборудованными под теплушки. Только мы зашли, как двери за нами наглухо закрыли на засовы. И тут мы увидели, что окна вагонов забраны колючей проволокой. Все были в недоумении:

«Что происходит? Мы что, арестованы? Куда нас везут?» Задать эти вопросы было некому. Посередине вагона стоял стол, на котором лежали продукты, но к ним никто не притронулся. Примерно сутки мы ехали в тягостном настроении, подавленные, молчаливые.

Но вот поезд остановился, открылись двери, и мы увидели перед собой... Новосибирский вокзал! Нас вернули назад! Что за чепуха?

Как мы потом узнали, наутро после нашего отъезда образовалось огромное количество пустующих рабочих мест. Начальники цехов забили тревогу и сообщили о факте нашего исчезновения директору. Стали выяснять, считать, и оказалось, что 700 заводских парней отправились добровольцами на фронт! Для завода это была невосполнимая потеря, провал фронтового задания. Директор завода Котляр предпринял героические усилия, чтобы вернуть нас с пути. Чего это ему стоило, мы не знаем, но можно догадаться...

Наш патриотический порыв начальство восприняло как дезертирство с трудового фронта! Мы были наказы за это двухмесячным казарменным положением: у нас отобрали пропуска и мы не могли покинуть территорию завода.

Не дали нам повоевать!

Но военным я все-таки стал. Уже в пятидесятые годы служил в Германии и даже дослужился до капитана. А потом переквалифицировался на вполне мирную профессию, закончив институт народного хозяйства.

Перед моими окнами — храм, первое каменное строение города. Могучего города, моего любимого города. В нем я пережил взлеты и падения. С ним связана вся моя жизнь, вся моя судьба, которой я говорю «спасибо» за все, что она мне уготовила, за счастливую возможность видеть золото куполов из моих окон...